Однако его хватка была настолько крепкой, что у меня было ощущение, будто моё запястье сломалось, пока он продолжал тащить меня.
— Пожалуйста! Сальваторе! — вопила я, даже не пытаясь контролировать громкость своего голоса.
Я слышала, как кричала моя мать. Она рыдала и звала меня.
— Помоги! Пожалуйста! — услышала я рыдания борющейся в цепях Рэйчел, которые лязгали при каждом её движении.
Я продолжала умолять и кричать, обхватив руками ногу Сальваторе.
— Сальваторе, пожалуйста… — я отчаянно брыкалась, и мои вопли напоминали крики раненого животного, — Пожалуйста, — я не осмеливалась поднять на него глаза из-за страха увидеть в них пустоту и жажду крови. Он привёл меня сюда пытать, и никакие мольбы мне не помогли бы.
Джованни присел на корточки рядом со мной, нежно положив руку мне на плечо, в то время как я рыдала, уткнувшись в материал дорогих брюк Сальваторе, позволяя слезам пропитывать тёмную ткань.
— Пожалуйста, ложись на стол, чтобы мы могли начать, — обратился он ко мне спокойным и сдержанным голосом.
— Что ты собираешься со мной сделать? — прохрипела я, глядя на него полными страха глазами.
— Кесарево сечение, конечно же, — не раздумывая ответил он, прежде чем взглянуть на Сальваторе, который уже поднял меня на ноги.
— Сальваторе, пожалуйста, не делай этого со мной.
Но ему было всё равно, он с лёгкостью поднял меня и положил на кровать.
— Нет! — завизжала я, извиваясь на хирургической койке, пытаясь сопротивляться изо всех сил. Сквозь мои рыдания я услышала, как кто-то из заключённых закричал моё имя. Я знаю, что они все задавались вопросом, какое же наказание мне грозит.
Наклонившись ближе ко мне, Сальваторе положил руку мне на лоб и нежно провёл пальцами по моему лицу. На мгновение я подумала, что он смилуется надо мной и позволит мне уйти. А затем он наклонился ко мне и прикоснулся губами к моему уху.
— Не двигайся, — прошептал он и, отступив назад, оставил меня одну.
— Вы готовы? — спросил у Донателлы Джованни, и она кивнула ему в ответ.
— Ч-что ты делаешь? — спросила я, заикаясь от страха, когда Джованни подошёл к другой стороне кровати, а Донателла встала напротив него, с ножницами в руках. Она разрезала моё платье посередине, открывая моё тело на всеобщее обозрение. Донателла силой удерживала меня, и только тогда я заметила толстые металлические ограничители вокруг своих лодыжек.
— Н-нет! Са-Сальваторе! — умоляюще кричала я, когда Донателла с силой схватила мою руку и положила её рядом с бедром, зафиксировав металлические оковы вокруг моего запястья, а затем проделала то же самое со второй рукой.
Джованни осторожно нанёс какой-то гель на нижнюю часть моего живота, и моё сердце было готово выпрыгнуть из груди от страха.
Затем я увидела, как Донателла подняла острый предмет, похожий на хирургический скальпель.
— Теперь убедись, что твоя рука находится в устойчивом положении, и размер надреза не должен быть большим, — Джованни говорил с ней по-итальянски, во время того, как Донателла медленно приближалась к моему животу.
Я издала наполненный адской болью и ужасом крик, совсем непохожий на человеческий, когда почувствовала, как Донателла придавила нож к моему животу и начала делать надрез.
Мои душераздирающие крики смешались с отчаянными криками других заключенных, раздаваясь эхом по всему дому. Боль была настолько всепоглощающей, что я почувствовала, словно рассудок покидает меня. Я взвыла, когда Джованни проник руками вглубь моего живота, еще больше раскрывая края надреза и, дотянувшись до моего ребёнка, вытащил её. Я кричала так громко, что почувствовала вкус крови в горле, и острую боль в ушах. Всё что я могла сделать в тот момент, это кричать в пустоту от непреодолимой адской боли, и мне казалось, что мои крики слышал весь Версаль.
Я знала, что не умерла. Потеря сознания не избавила меня от боли, она лишь создала тьму, которая немного притупила её — словно кто-то ударил меня по голове, а потом мне дали обезболивающее.
Даже во сне я не могла не задаться вопросом: чем я заслужила это? Что я сделала в своей жизни не так, чтобы заслужить одержимость Сальваторе мной? Его…
Сальваторе был ходячим трупом, пустым сосудом и я презирала его, ненавидела каждую частицу его существа. Но страх, который он воспитал во мне, затмил все остальные чувства, которые я испытывала к нему. Я боялась его, вот и всё.
Я лежала в этой темноте, охваченная болью, и молилась о том, что бы это, наконец, прекратилось.
