Брести за Бартом с улицы на улицу, пока он наводит справки насчет своих друзей, каких, по его словам, знавал тут год или два назад. Двери и ворота захлопываются у него перед носом, и никого из его знакомых тут больше нет. Джим Сло, говорит он. И Мик Молоток. Где ж они, нахер? Всегда здесь были.
Небо и улицы, и лица, какие им попадаются, стали одного и того же смытого цвета. Она идет за Бартом, слушая город, продевая звук в штопальную иглу уха, крик, болтовню, грохот и зазывные вопли, а где-то ближе к докам гремит некое далекое металлическое сердце. Вялый перестук едущей мимо телеги. Сиплый мужчина пытается собрать побольше голоса, уговаривая двух моряков у своего прилавка. Стайка детишек на ножках-щепочках выпрашивает что-то у какого-то чиновника. Безмолвие попрошаек. Ходят слухи о горячке на некоторых улицах у реки. Ходят слухи и о ватаге зловредных детей, грабящих людей в глухих проулках Ирландского городка, и на миг она видит их лица, голодающие мальчишки, вынужденные стать жестокими мужчинами.
Последние несколько пенсов они тратят на заветренные булки. Им говорят, где получить суп, выдаваемый неким религиозным обществом или комиссией помощи, никто не знает, да и разницы никому никакой. Они встают в очередь и бездельничают несколько часов, прислушиваясь к болтовне, словно тебя пытаются прикончить ожиданьем, ты замечал, как выдают, что ни день, на каплю меньше, ужин в брюхо не попал, весь ушел мимо. И тут дверь кухни закрывается, и вместе с другими они отвертываются и ворчат.
Колли говорит, тот малый вон там.
Она хорошенько присматривается к тому, о ком говорит Колли, должно быть, Бартова возраста, но двигается со степенностью старшего. Похож на палку, одетую ветром, и ночи не переживет.
Когда возвращаются к своему ночлегу, Глухой Том выставляет четыре пальца, напоминая, за сколько дней они задолжали.
Она смотрит, как город захватывает зима. Она в этом году ранняя. Как прибирает к рукам свет, как шлет разгуливать по улицам отчаяние. Или укладывается рядом с вытянутыми фигурами, какие есть в каждом проулке, дворе и на каждой лестнице. Что ни день, город словно все глубже в нищенствовании, все глубже в потоках тех, кто приходит сюда из глухомани и скапливается на причале, ждет отправки. Они отплывают на кораблях, которые, по словам Барта, вывозят из Ирландии всю еду, и если это правда, думает она, интересно, как такое допускается.
Прикидывает, как город способен держать в себе стольких, а вдобавок как способен он держать в себе столько влаги. Дождь свисает с карнизов и заливает лужами каждый угол, проникает в обувь, прогрызает накидку, въедается в мозг, пока больше не можешь думать ни о чем. Они стоят под навесом какой-то лавки, пока на них не принимаются орать, и она видит, что у будь здоров скольких лавок опущены ставни, а Барт говорит, многих обычных лавочников из торговли уже выдавили.
И все же Новый городок – другое дело. Никогда не видела она людей, непрерывно столь довольных собою. Мужчины-кочеты в изысканных нарядах перед величественными каменными зданиями беседуют о серьезных материях. Разгуливают под парасольками женщины, облаченные в экзотические шляпы, ленты и оттенки. Эк дождь при всех его жадных пальцах не в силах прикоснуться к ним, пусть грязные улицы и марают им сапожки.
Она стоит с Бартом возле кофейни, тянется взглядом в надписанную витрину, ничего подобного сроду не нюхивала. Люди внутри читают газеты, прихлебывают и болтают. Скулдыжники, говорит Барт. Хуже нет, когда мужчины ведут себя как бабы. Она не понимает, что он имеет в виду, но и не переспрашивает, должно быть, чудно́е слово, какое он вычитал в газете. Наблюдает подобных мужчин в кофейне и наблюдает подобных мужчин на улице и думает, что эти люди родились чистыми, родились в более высоком положении, тогда как мы, все остальные на земле, родились в положении низком, и все сводится к тому, кто ты такой и откуда происходишь, и какая удача тебе досталась, и ничего с этим не поделать, лишь отнять у них, потому как не стать рыбе птицей, однако носить птичьи перья рыбе не мешает ничто.
