Они ежедневно возвращаются к кухне, иногда не попадаешь внутрь, а иногда попадаешь. Она смотрит, как плескучий половник выгружает жидкий суп, одновременно чувствует и радость, и ненависть. Горбушка хлеба. Комната полнится мерзкими запахами и сербаньем, человек, собирающий плошки, порыкивает. Лучше быть снаружи, думает она, где можно бродить по пристаням, смотреть на задние дворы высоких домов, на задние дворы лавок и магазинов. Они ходят по улицам и устремляют повсюду взгляды свои, однако слишком уж многими глазами смотрит им навстречу город, долга каждая улица, что сглатывает твои силы и ничего не дает взамен. Все заперто на засовы, и никогда не видала она столько сторожей и полиции, и сам же за них и думаешь, ходишь виноватым за собственные мысли о том, что́ хочешь у них украсть. Барт шепчет, надо осторожней, сегодня их уже дважды приметили и пошли за ними юнцы из банды Райена, говорит, их узнаешь по тому, как они повязывают шейные платки, забирают только лошадей и деньги, но, может, уже все поменялось. Те двое пытались нас раскусить. И она теперь видит их повсюду, любой шейный платок – знак, а может, и нет, поди разбери, кто есть что в этой сумятице города.
Сегодня Глухой Том явился с неким темнеющим человеком, тот встал, глаза горностаевы, и сказал, вы этому мальчонке должны за семь дней. Предупреждение сделал им. А сейчас два часа. Она стоит под аркой с Бартом, смотрит в не-небо и как оно опустилось навстречу этой не-реке и замесило из нее море. Словно Шеннон всю ночь набрякал до чего-то безглазого и спокойно злонамеренного, а теперь оно залегло и выжидает. Но чего ждет? думает она. Всего того, о чем ты думать не желаешь. Этот ветер забирается в каждый рот.
Колли говорит, тебе небось интересно, почему Бог не сотворил нас кем-нибудь другим, при Его-то возможностях, – разве ж не было б куда лучше оказаться львом, лизать себе горячие яйца где-нибудь в Африке, или же слоном в Индии, – даже орлом, что машет крыльями над Уиклоу, было б куда лучше, кому охота быть ирландцем, рожденным в сырость, – а еще, между прочим, не первый день не вижу я ни единой крысы, и ты понимаешь, что это значит.
Фу.
Грейс.
Чего?
Знаешь что?
Что?
Так жить нельзя.
Иди нахер тогда.
Барт говорит, что-что?
Она оборачивается и вперяется в Барта, тот вдавливает нож в пятку негодной своей руки. Плоть усеяна красными отметинами. Ее ярость срывается в крик, и она чувствует себя другим человеком, слушающим ее. Вышла вся наша удача. Надо было поживиться богатствами этого города, а мы вместо этого без гроша и делается только хуже. Зачем мы вообще сюда пришли? Это все из-за тебя. Ты же это предложил. В глухомани было б лучше.
Барт сдает назад к стене, словно у слов есть кулаки, и глаза у него делаются странные, взгляд сплавляется с холодом и дождем, и с тем, что пробуждается в любой душе, изголодавшейся по холе, и с тем, что пробуждается во всех душах в таком вот городе, и она видит, что́ таится в тех глазах, и знает, что это страх.
Он говорит, может, пора заложить мою накидку.
Она ревет, заложи накидку, и холод прикончит тебя за неделю.
Колли говорит, хер клубнерукий.
Ей снится внезапный проулок, стены высоки и темны, и ватага детворы, что налетает на них, вовсе не детвора, а волки, рвущиеся пожрать им сердца. И лишь когда кажется, что у глухого мальчишки того и гляди уже не хватит пальцев на руках, Барт находит им новое жилье. Она оглядывает дом-развалюху, следует за Бартом через подпол в комнату, темную почти начерно. Влага из разбитого окна летит сквозь тьму на тела спящие или тела в смертных муках, а может, они мертвы, думает она, и на самом-то деле какая разница, нам во всяком случае не придется платить.
Долгая ночь холода и болтовни Колли о душах. Она думает, должно быть, все дело в этом тлетворном городе, во всей этой зимней сырости. Прислушиваясь к городской труп-телеге, что чуть раньше проехала мимо, мрачный голос призывает выносить покойников. Колли желает знать, есть ли у души ларчик с памятью, – ну, когда помираешь, куда деваются воспоминания, – а если у души нет ларчика с памятью, как вспоминать свою жизнь, когда помрешь, – и скажи-ка, когда Роджеру Доэрти голову разбило конским копытом и он стал тупой как мул, куда ум его подевался – хе! – видишь, вот доказательство, – наверное, должен быть в голове какой-нибудь ларчик с памятью, где вся твоя жизнь, а его ларчик сломался от того удара, – но штука в том, что, если так оно и есть, значит ли это, что душа у него тоже переменится и в рай он отправится тупой как мул?
Она осознаёт, что Барта рядом нет, потому что вот он, входит в комнату. В полусвете она видит, что щеки у него свежевыбриты, лицо свежеподковано усами. В глазах новый бодряк. Он тянет Грейс за запястье. В городе переполох, говорит он. Вставай.
