– А, это ты… – Вера повернулась и побрела на кухню.
– Что у тебя здесь случилось? – слышала она за своей спиной. – Я весь вечер в глазок просмотрела. Все за тебя, дуру, беспокоилась. Ну, все хорошо, все хорошо, да? А как? А почему?..
Рафик в тот вечер так и не пришел.
Когда Григорий Семенович узнал, что его жена еврейка, он от удивления даже крякнул. Как же это так? Брал русскую, а теперь что? Нет, антисемитом он не был, он даже слова такого не слыхивал в своей глубинке, где евреев отродясь не водилось. И все же было как-то странно, что собственная баба, с которой под одной крышей вот уже больше тридцати лет, вдруг оказалась чужого племени. Правда, еврейкой Таисия Михайловна была только по отцу, а по матери наоборот – хохлушкой. И теперь, глядя на бесцветное лицо жены со светлыми до прозрачности глазами и широким курносым носом, Григорий Семенович с гордостью думал о силе славянской породы, которая напрочь перебила басурманское начало.
По первости это удивительное открытие не оказало никакого влияния на жизни супругов – Григорий Семенович поворчал-поворчал, попенял, что, мол, умолчала, но больше так, для порядку. По большому счету, ему было все равно. Что уж теперь горевать, когда жизнь клонится к закату, да и не так уж плохо они прожили – троих детей на ноги поставили, да и на черный день кое-что скопить сумели. А что Таисия Михайловна про родителя своего ничего не рассказывала, так нечего было ей рассказать, потому что она его в глаза никогда не видела. Залетный он был в их деревне. С фронта возвращался и задержался у матери на год. А когда дочка родилась, сразу ушел. И все, что от него осталось, – это странное нездешнее имя, которое он выбрал для девочки, – Таисия. От этого имени веяло ароматом странствий, тоской по чему-то далекому, неизведанному. И так не вязалось оно с тяжелой, как будто вросшей в землю фигурой женщины, которой приходилось его носить.
Таисия никогда не расспрашивала мать об отце, боялась обидеть, да и чего говорить о человеке, которого ни разу не видела. Правда, соседи поговаривали, что он был красавец – высокий, черноволосый, с умными глазами, не чета здешним мужичкам – пьяненьким, безликим. Таисия слышала много раз, что отец был евреем, но, не умея привязать это понятие к чему-то дельному, просто выбросила его из головы, а после смерти матери и вовсе забыла, что был у нее какой-то отец. И прожила бы она так до конца своих дней, если бы не почтальонша Нюрка, которая однажды утром произвела в их доме страшный переполох.
Эта Нюрка была слегка придурковатая. Из-за каждой ерунды она начинала бегать и размахивать руками, как взбесившаяся курица. Так и в этот раз – ворвалась в дом, нервничает, кричит, разобрать ничего невозможно, а в руке письмо держит в каком-то подозрительном конверте – длинненьком, с прозрачным окошечком, сразу видно – из-за границы.
Таисия Михайловна ничего такого не подумала, она только поймала Нюрку и слегка встряхнула за плечи. Нюрка сразу успокоилась и, вытянув вперед руку, произнесла:
– Нате вот, почта вам из Германии.
– Кому? Мне? – Таисия Михайловна сделала шаг назад и боязливо спрятала за спиной руки. Она почему-то испугалась этого послания из-за границы. Как будто почувствовала, что это письмо перевернет всю ее жизнь.
– Тебе, а кому же? – Нюрка возбужденно тыкала конвертом Таисии в живот.
– Эх, бабы, – вмешался Григорий Семенович, – чего на пустом месте гвалт подняли? Дай сюда писульку! – Он выхватил у Нюрки конверт и, не долго думая, вскрыл его.
Таисия Михайловна вздрогнула, как будто не бумагу порвал ее муж, а что-то надорвалось в ее душе.
Григорий Семенович водрузил на нос тяжелые очки, посмотрел поверх стекол строго, как бы призывая к тишине, и принялся читать. Чтение было для него непривычным занятием. Каждый раз при виде букв он растерянно шевелил бровями и несколько раз проезжал строчку глазами слева направо, как будто брал разбег.
Таисия Михайловна, затаив дыхание, следила за лицом мужа, на котором по мере прочтения письма появлялось выражение растерянности и недоумения.
– Слышь, ты… – наконец вымолвил он, – родитель твой отыскался.
Таисия Михайловна охнула и, схватившись за сердце, опустилась на стул.
– В Германии он, в миграции, – тебя зовет.
Таисия Михайловна зарделась, как будто ее поймали за руку с поличным. Мужа она побаивалась, каждый раз, глядя на его строгое лицо, испытывала чувство безответной вины.
Нюрка, жадная до сплетен, подбежала поближе, чтобы не пропустить ни одного слова, и, налегая со спины на Григория Семеновича, все норовила заглянуть в письмо.
– А ну, пшла вон отсюда! – произнес Григорий Семенович сквозь зубы, еле слышно – он всегда так, брал не голосом, а авторитетом.
Нюрка обиженно подобрала губы, но с места не трогалась, любопытство брало верх.
– Нюр, ну ты чего, не понимаешь, что ли? Иди, иди-ка, – уговаривала Таисия Михайловна, подталкивая почтальоншу к двери.
Нюрка обиженно упиралась.
