В Германии все оказалось не так уж и страшно, и не так хорошо. Никак оказалось в Германии. Григорий Семенович как будто въехал в эту чужую прилизанную жизнь на грязном деревенском грузовике и все продолжал кружиться по чистеньким улицам, разглядывая их через стекло кабины. Да, именно так он и чувствовал: как будто между ним и тем, что происходит вокруг, находится невидимое препятствие – стекло, и он никогда не сможет ощутить тепло этой чужой жизни. Мимо него ходили люди, аккуратные и спокойные, как неживые. Никто не закричит, не взмахнет руками. Только иногда какая-нибудь дама удивленно вскинет брови, глядя на его тренировочный костюм и кроссовки на босу ногу, и пройдет, как мимо пустого места. А Григорий Семенович еще долго озирается по сторонам, как будто ищет самого себя, как будто стерла эта дама его, Григория Семеновича, своим безразличным взглядом с этой улицы, из этого города, из этой жизни. Как трудно, оказывается, удержаться в действительности, когда эта действительность тебя не хочет, не принимает. И, чувствуя это отторжение на каждом шагу, Григорий Семенович все больше уходил в себя.
Особенно тяжело ему было смотреть, с какой легкостью приживается на чужой земле его семья. Дети уже вовсю болтали по-немецки, даже к нему иногда обращались на этом тарабарском языке. Да и Таисия Михайловна не отставала. И вообще, она выглядела совершенно счастливой, прямо расцвела на старости лет. Хохочет громко, заливисто, как в молодости, бегает легко, аж подпрыгивает на ходу, как будто с нее мешок с тяжелой поклажей сбросили. Крестьянствовать в Германии она наотрез отказалась. Хватит, говорит, наломалась за всю жизнь, хоть на старости лет передохнуть.
В общем, Таисия Михайловна каждый день добрым словом поминала отца, с которым толком и познакомиться не успела. Он умер буквально через месяц после их приезда. А про свое деревенское житье она даже вспоминать не хотела. Григорию Семеновичу как будто подменили жену. Не желала она поделить с ним тяжесть воспоминаний. Глухое непонимание, как стена, выросло между супругами.
– И чего ему только не хватает? – слышал он из комнаты недовольный голос жены, разговаривающей на кухне с соседкой. – Дети устроены, мы, слава богу, с голоду не помираем. Ну, чего бы из нас было, если б мы там остались, а?
Григорий Семенович головой понимал, что ничего хорошего из них бы там не получилось, но душа, душа никак не слушалась рассудочных мыслей, и память выкидывала странные штуки. Он, например, совершенно забыл последние годы нужды и отчаяния, и мысли свои забыл, и завалинку, на которой сидел и думал о скорой смерти. А вспоминался ему густой туман, который окутывал дом в сумерки, и окошки, в которых через белесую пелену светилась жизнь – теплая и уютная жизнь его семьи. И как он, глядя на эти окошки, специально ждал, когда холод проберет до костей, и тогда особенно остро чувствовалась доступность счастья, от которого его отделяет всего пара шагов. Был ли он и вправду тогда так счастлив или это только казалось отсюда, издалека, когда недоступными вдруг стали самые простые вещи – например, лес, запущенный и дикий, с буреломами и оврагами, из которых поднимается земельный дух, с грибами и прелыми листьями. И когда идешь по такому лесу, то чувствуешь себя то травинкой, то птичкой на дереве – так проникает он в тебя, околдовывает. А в Германии леса чужие, причесанные, на деревьях нумерные таблички, пешеходные дорожки с указанием маршрутов. Тьфу! Да разве это природа!?
Ах, с каким чувством предавался Григорий Семенович этим воспоминаниям!
– Тась, а, Тась, а ты помнишь?.. – обращался он иногда к жене.
– Ничего я не помню! – с раздражением отмахивалась Таисия Михайловна. – Работу помню каторжную, что нас чуть голодом не заморили, тоже помню, а больше ничего.
Боится, думал Григорий Семенович, с сочувствием глядя на жену, тоски боится. Ну, что ж, может, это и правильно, чего себя изводить понапрасну.
Время шло, и как-то странно: время само по себе, а жизнь сама по себе. Уходили месяцы и годы – вялые, бессобытийные, а Григорию Семеновичу все казалось, что он вот только что вышел из самолета и ступил ногой на чужую землю. А все потому, что нечем было измерить прошедшее. Все привычные мерки остались там – дома. От урожая до урожая, от праздника до праздника… А здесь только муторная борьба с немецкими учебниками. Ну, не лезли ему в голову немецкие слова! Не принимал организм этой чужой нелюбимой речи.
