Все участники этой сцены застыли, как это делают артисты на сцене, когда хотят подчеркнуть значимость происходящего. Пауза получилась долгой, даже слишком долгой, потому что за это время у Веры начались роды. Она схватилась руками за живот и, громко охнув, опустилась на пол. Коля сразу пришел в себя и бросился к Вере. Она думала, он хочет помочь, и в эту одну только долю секунды готова была простить ему все, все, лишь бы только эта баба с мимозами испарилась. Но Коля, подпрыгнув вплотную к жене, наклонился к самому ее уху и, брызжа слюной, прошипел:
– Я тебя, сука, в тюрьму посажу! И не ищи меня, поняла?
Он всегда говорил вместо поняла – по́няла. И в это момент Вере стало ясно – тем незнакомым выражением на его лице была ненависть.
– Одевайся давай, – обратился Коля к своей любовнице, – побои пойдем снимать. И не вздумай умываться, а то не поверят.
Пятого ребенка Вера родила на кухне одна. Даже до телефона добежать не успела. Эта последняя девочка и поставила точку на Вериной жизни. Последующие пятнадцать лет были сплошной чередой повторяющихся событий, забот и болезней.
Когда-то давно, еще в школе, Вера мечтала стать врачом. Училась она плохо, и мечта была высоковата для ее скромных возможностей, но все же это была мечта. Вера знала, что там, впереди, столько всего неизвестного в огромной нескончаемой жизни, и, как знать, может, она со временем поумнеет и сможет поступить в институт. С такими мыслями она поступила в медицинское училище, где в скором времени познакомилась с Колей. На этом месте ее фантазия сделала крутой поворот, и мысли потекли совсем в другом направлении – она стала мечтать о тихом семейном счастье с маленьким, невзрачным человеком, который не нужен никому, кроме нее.
Эта цель оказалась не за горами. Для ее достижения не нужно было напрягать свои скромные силы, она осуществлялась легко, сама собой. Коля шел в расставленные сети с беззаботностью человека, которому нечего терять.
Когда они поженились, Вера так и не смогла понять – любит ее муж или ему просто так удобно. Она и сама не знала, как назвать это простое, бесхитростное чувство, которое она испытывала к мужу. Может быть, это и есть любовь? Ведь ее же никто никогда не видел, бог ее знает, какой она должна быть на самом деле. Во всяком случае, с Колей ей было легко, как с самой собой, и это было главное. Поэтому, когда с ним рядом Вера увидела чужую женщину, она почувствовала себя так, будто он ее убил, зарезал, будто у нее отняли ее единственную жизнь и она перестала существовать, и время перестало существовать, то привычное время, в котором она жила раньше.
Когда же через двадцать лет Вера опомнилась, то увидела, что от жизни остался какой-то обмылок и еще одиночество, которое ощущалось тем сильнее, чем больше отдалялись от нее дети. И если бы не соседка Галка, то Вера бы потихоньку и вовсе исчезла. Нет, она бы не умерла, а просто забыла о том, что она есть. И все остальные со временем забыли бы об этом. А когда о человеке никто не помнит, то он перестает существовать.
Нет, дети, конечно, не забывали, что у них есть мать. Они постоянно напоминали, что она им должна, должна, должна. И Вера отдавала, отдавала, отдавала все, что могла, и вот теперь она чувствовала, что у нее больше ничего не осталось – ни сил, ни денег, ни любви. Да и любовь поизносилась за эти годы, поистрепалась. Раньше, когда дети были маленькими, она с ними обменивалась любовью, и в этом черпала силы, чтобы жить дальше. Потом они стали большими и всю любовь забрали себе, для создания своей молодой жизни, а Вере ничего не осталось – одна пустота.
На алименты Вера не подала, побоялась, что Коля и впрямь возбудит против нее дело. Страшно все-таки пятерых оставить без матери, хотя в тюрьме, наверное, в чем-то было бы лучше…
Вера закончила свой рассказ. Выражение лица у нее было задумчиво-удивленным, как будто она сама впервые услышала историю собственной жизни, услышала и онемела. Немец же был растроган до слез. Его и без того воспаленное лицо сделалось совсем пунцовым, глаза увлажнились.
– Бедная! – воскликнул он таким высоким голосом, как будто собирался заплакать.
Вера недоверчиво моргнула. «Притворяется, что ли? – подумала она. – Да нет, вроде не похоже».
– Ви очень, очень смелый женчина, – всхлипнул Берндт и полез за носовым платком. – Я никогда такая не встречал.
Вера была удивлена – а еще говорят, что все иностранцы бесчувственные, что это только мы, русские, все друг другу помогаем да сочувствуем.
– Ты, наверное, очень, очень несчастный, – продолжал Берндт таким тоном, как будто умолял, уговаривал Веру согласиться быть несчастной.
– Да нет, – Вера удивленно подняла брови. – А с чего мне быть несчастной-то? – Она и правда вовсе не чувствовала себя несчастной. Она вообще давно ничего не чувствовала.
– Ну как, ты один, – подсказывал ей Берндт, – никакой мужчина.
– А-а, ты об этом, – Вера беспечно повела плечом.
