Родительница же моя была его полной противоположностью. Ее интересовало даже то, что происходило далеко от нашей родины. Она так много говорила со всеми и обо всем, что можно было подумать, будто вся она – сплошной язык. Мать моя постоянно ввязывалась во всякие склоки, бранилась, произнося нечестивые и хульные слова. Постоянно хмельная от вина, она проводила время с распутниками. Как всякой блуднице, ей была свойственна расточительность, так что даже нашего весьма крупного состояния нам не могло хватить надолго, тем более что отец сам отдал наше имущество в ее полное распоряжение. И вот даже при такой жизни телесно она никогда не знала ни болезни, ни малейшего страдания, хотя бы даже случайного, и с рождения вплоть до самой смерти оставалась здоровой.
Когда отец умер под тяжестью застарелых недугов, в воздухе тотчас началось движение: дождь, молнии и гром заполонили небосвод, ливень не прекращался ни на миг. Поэтому тело его три дня лежало непогребенным на смертном одре, и от удивления жители селения качали головами.
– Какое зло жило среди нас, – часто говорили они, – а мы об этом даже не подозревали! Конечно же, этот человек был враг Божий, раз даже земля не принимает его к себе в могилу.
Мы опасались, что из-за трупного тления долго невозможно будет войти в дом, и как только бури и ливни немного утихли, поспешили предать тело земле. Мать, получив полную свободу, стала еще бесстыднее предаваться плотским утехам, превратив дом, можно сказать, в блудилище. Свою жизнь она теперь проводила в необузданном распутстве и с такой ненасытностью погрузилась в непрерывные наслаждения, что от накопленного отцом состояния мне достались лишь крохи.
Прошло много лет. И когда пробил ее смертный час, она удостоилась таких умиротворенных похорон, что, казалось, даже воздух участвует в погребальной процессии.
После кончины матери я, уже вышедшая из детского возраста, когда во мне пришли в движение и распалились плотские вожделения, как-то вечером задумалась о том, какой образ жизни мне выбрать? И я спросила сама себя: «Не выбрать ли мне жизнь отца с его добротой, кротостью и целомудрием? Но он ничего не достиг в жизни, ничего хорошего не видел, измученный болезнями и страданиями, даже погребения человеческого не удостоился. Если бы его образ жизни был угоден Богу, то почему ему выпало столько горя? А у матери? Вот это была жизнь! Она всегда жила усладительно и сладострастно и не знала ни хворей, ни страданий. Ну, так и я должна жить! Ведь лучше верить своим глазам, а не чужим словам».
И я, несчастная, решила пойти по стопам матери. Наступила ночь, и я забылась сном. Во сне мне явился некий муж, величественный и грозный. Он гневно взглянул на меня и сурово спросил:
– Скажи мне, почему твое сердце никак не может вразумиться?
Я вся задрожала от страха, не смея даже взглянуть на него. А он снова строго спросил:
– Скажи, что это ты себе надумала?
Увидев, что от страха у меня отшибло память, и я уже не понимаю, что делаю, он сам напомнил, о чем я накануне вечером думала. Немного придя в себя, я поняла, что теперь уже нечего оправдываться и стала просить проявить ко мне хоть чуточку снисхождения и со слезами умоляла его о пощаде. Он взял меня за руку и сказал:
– Пойдем, посмотрим сначала, где твой отец, потом, где мать, а дальше, какую захочешь жизнь, ту и выбирай.
Незнакомец привел меня в бескрайнюю райскую долину. Там росли разнообразные деревья неописуемой красоты и очарования, их ветви прогибались от обилия всевозможных плодов. Мы шли вместе с ним, и вдруг нам навстречу вышел мой отец. Он обнял меня и стал целовать, называя любимым чадом. А я лишь слегка прикоснулась к нему и попросилась остаться у него.
– Пока это никак невозможно, – сказал он. – Но если ты пойдешь по моим стопам, то весьма скоро окажешься здесь.
Я же продолжала настаивать, но ангел взял меня крепко за руку и сказал:
– Пойдем. Теперь посмотрим на твою мать, чтобы ты на деле поняла, какой образ жизни предпочтительнее.
Он привел меня в громадное, совершенно жуткое здание, наполненное зубовным скрежетом, суматохой, и показал печь, в которой полыхал огонь, и каких-то страшилищ, суетившихся вокруг нее. Вглядевшись, я увидела в самой печи свою мать, охваченную пламенем по самую шею, и грызших ее бесчисленное множество червей. Бедняжка от боли только стучала и скрежетала зубами. Она заметила меня и закричала сквозь рыдания:
– О, горе мне, чадо! Какая невыносимая боль. О горе! Какие нескончаемые муки! Горе мне, несчастной! Из-за ничтожных наслаждений я обрекла себя на такие муки. Горе мне, беспутной! За временные наслаждения я осуждена на вечные истязания. Но, дитя мое, помилуй меня, твою родную мать, горящую и тающую. Вспомни, что я тебя вскормила, сжалься надо мной, протяни мне руку и выведи отсюда.
Но мои спутники не дали мне этого сделать, даже подойти к ней ближе, хотя она, заливаясь слезами, умоляла:
– Чадо мое, помоги мне, не отвратись от рыданий родной матери, не презирай так жестоко истязаемую гееннским огнем и пожираемую, неусыпающим червем.
