– Какая разница, кем ты был, вопрос – кем ты будешь, – скромно отговорился отец, уточнил размер сапога и вышел.
– Под каким же именем в те легендарные времена работал мой отец? – явно не удовлетворившись ответом отца, поинтересовался Бахадыр.
– Он был известный художник, и его звали Бахадыр, – ответил отец Савва.
– Где же его работы? – воскликнул собеседник, распаленный рассказом.
– В тридцатых годах по грубому лжесвидетельству в Бухаре расстреляли твоего дедушку. Когда твой отец узнал об этом – он сжег на городской свалке все свои работы. А мой отец за огромные деньги выкупил уже проданные и тоже передал ему, – печально рассказал преподобный.
– И ни одной работы не осталось?
– Почему же? – таинственно сообщил священник. – Одна осталась.
– Ну? – простонал Бахадыр.
– По заказу шейха Касима, в подарок одной златовласой особе королевской крови, твой отец написал икону «Недреманное Око», а спустя двадцать лет хитроумные наследники златовласой особы с удовольствием поменяли мне ее на негашеный «Голубой Маврикий» в маленьком отеле с видом на Энгадин, близ Санкт-Морица. Сейчас она висит в алтаре моего храма. К сожалению, по уставу моего монастыря, в алтарь допускаются только христиане, и показать я ее вам не смогу, но поверьте мне на слово – это шедевр, причем с очень редким сюжетом[5].
Было дело, что просвещенный в области духовной молодой иерей из города, отец Борис, укорил отца Савву за дружбу с одним атеистом.
– Что тут поделаешь, – развел руками преподобный. – Господь так любит людей, что для тех, кто твердо убежден, будто Его нет, Его действительно нет. Человеческому рассудку это непостижимо, но хотя бы оцените уровень свободы.
Однажды у отца Саввы сломался мотоцикл, отец поставил своего железного друга у обочины, перекрестился и сказал: «Слава Богу».
– Иногда я не понимаю тебя, отче! – признался путешествующий с ним молодой иерей Борис.
– Ничего сложного, чадо мое недальновидное, – улыбнулся преподобный. – У Бога ничего случайного не бывает. Судя по всему, впереди нас ожидала авария, и тебе могло оторвать правую руку, тебя почислили бы за штат, и остаток жизни ты провел бы сторожем в городском ботаническом саду.
– Слава Богу за все! – воскликнул испуганный иерей и благодарно потер правую руку.
– Аналогично! – поддержал его отец Савва и принялся за ремонт.
Отец Савва давал следующее определение настоящего патриотизма:
– Каждому человеку при рождении Господь дает ту родину, которая наиболее пригодна для спасения данного человека. Эту землю можно по праву считать своей Землей Обетованной и отдать за нее жизнь.
– Значит, эмигрантам спастись сложнее? – уточнили вопрошавшие.
– Да-с, условий меньше, оттого и тоскуют, – кивнул он.
– Скажи мне, честный отче, – спросил однажды отца Савву молодой толстый инок, – ты когда-нибудь скоромился во время Великого поста?
– Нет, – признался тот, – хотя пытался дважды. Один раз в войну, но меня «снял» с бронетранспортера вражеский снайпер, и я не успел даже пережевать скоромное. А второй раз я, будучи уже иподьяконом, забрался глубокой ночью с куском пармезана на колокольню, но в самый неподходящий момент прилетела говорящая ворона и крикнула на всю округу: «Скоромишься, сволочь?!»[6] Пришлось для сокрытия греха отдать весь пармезан ей.
– Весь, весь?! – облизнулся молодой толстый инок.
– Абсолютно весь, – гордо подтвердил преподобный.
Отец Савва постоянно читал про себя Иисусову молитву, отчего со стороны казалось, что он чего-то себе постоянно бормочет под нос.
– Извините, – извинялся он, когда на это обращали внимание братья.
– За что? – понимающе пожимали плечами опытные монахи.
– За слово-сорняк, – пояснял он.
– За какое? – ужасались братья.
– Извините, – повторял преподобный.
– Сколько стоит истина? – лукаво спросил однажды преподобного один приезжий римский антиквар, поставляющий по случаю в монастырь редкие иконы.
– Тридцать сребреников, но продавать не советую, – по-доброму рекомендовал преподобный.
– Не смейтесь надо мной! – негодовал негоциант. – Я не продавец, я чиновник.
– Я в курсе, что продавец повесился, – кивал головой отец Савва. – Значит, теперь его интересы представляют чиновники?
Тонкая полемическая «шпилька» в дискуссии со сторонниками трансцендентальной йоги. Каждую проповедь для братии отец Савва начинал со слов: «Завтра уже было, почему мы еще не улетели? Давайте, исповедуем это, братья!»
Братья верили отцу и выстраивались в очередь к друг другу на исповедь.
– Вот, отче честный, – обратились как-то к отцу Савве пронырливые семинаристы, – есть пастыри для солдат, есть пастыри для бывших в плену заблуждений, раскольников, есть даже пастыри для разбойников. А вы для кого пастырь?
– Ну, если следовать вашей дикой классификации, – с улыбкой ответил он, – то я, наверное, в большей степени – пастырь для спивающихся инженеров.
Во время своей очередной поездки в город для духовного окормления своих же духовных чад (около трехсот) отец Савва остановил мотоцикл неподалеку рекламного щита и прочел надпись на нем: «Апрель. Нужно посадить дерево!»
