— Лику… убили. — сделала я еще одну попытку произнести это вслух.
— Не понял…
Третья попытка тоже не завершилась успехом. Но я наконец-то смогла заплакать, спрятав лицо за папкой с феечками.
Полиция уехала с тем же, с чем и приехала. Оставалось только ждать возвращения Вадима — он привезет новости. Тогда будет ясно — все плохо или же все очень плохо. Это для всех. Для меня в любом случае все очень плохо. Даже мысль о том, что меня могут обвинить в убийстве не особенно пугала. Я знала, что не убивала Лику. Но я знала также и то, что я виновна в ее смерти. И если меня обвинят в убийстве, это будет пусть слишком суровым, но заслуженным наказанием.
Все давно разбрелись по своим норкам, Мишка тоже уехал — у него были срочные дела, а мне он ничем помочь не мог.
Когда умерла бабушка, только работа спасала меня от ужаса, царившего в моей голове и боли в сердце. А сейчас мне нечего было делать.
“— Одно дело у тебя есть. Отнеси папку домой.
— Зачем?
— Может по дороге догадаешься?
— Ты можешь просто сказать, по человечески?
— Не могу. Я не человек. И, кстати, не дельфийский оракул. Я всего лишь твой внутренний голос.
— Ну так и молчал бы, если сказать нечего. Я все равно не смогу сейчас разбирать чертежи.
— Тебя никто не заставляет разбирать. Просто отнеси папку домой. Не нужно ею светить перед всеми. Неприлично как-то.
Что ж, он прав. Феечки на папке слишком широко улыбаются и зубы у них слишком белые.
Где-то глубоко в голове чуть встрепенулась и вяло закопошилась мысль о феечках и зубах. Слишком глубоко, чтобы зацепить ее, вытащить и понять, откуда она взялась и для чего окопалась в памяти. Я решила оставить ее в покое до лучших времен.
Голос сделал попытку что-то вякнуть, но я устало цыкнула на него и он притих.
Я вошла в актерский флигель, поднялась на второй этаж.
Моя дверь. А напротив — Ликина. Привалившись к стене, я гипнотизировала дверь, будто желая взглядом вызвать из нее Лику.
Этого не должно, не должно было случиться! Господи, ну почему мне все время кажется, что я могу все исправить?
Папку я даже не открыла — разбираться в чертежах подвалов я была не в состоянии. Бросила на стол рядом с рассыпанной колодой Таро —
так и не убрала со вчерашнего вечера.
Я начала собирать карты, но мне никак не удавалось сложить их аккуратно. Какие-то карты упрямо ложились поперек, или рубашкой наизнанку. Неловкое движение — и колода выскользнула из моих дрожащих рук и рассыпались вокруг меня узорчатым ковром. Сделав над собой усилие, чтобы не заплакать, я села на пол и стала собирать их снова, аккуратно складывая одну к одной. На этот раз получилось. Нет, вон еще одна прячется за ножкой стула. Разумеется, это был мой старый знакомый, Король Пентаклей.
— Знаю я, знаю! — прорычала я, — хватит мне пихать этого короля, я все равно ничего не понимаю! Не вижу! Не чувствую…
Я впихнула колоду в мешочек, швырнула в ящик комода и вышла вон из дома.
Куда теперь? Да, в общем-то, некуда. И делать нечего. Только ждать, когда вернется Вадим. И тогда будет ясно что делать — паковать чемоданы или продолжать мерить шагами эти дорожки и ждать очередного выверта судьбы.
А впрочем, зачем ходить? Можно сесть под кустом боярышника возле кенотафа и перечитывать буквы, составляющие имя человека, которого давно нет. Если сосредоточиться на буквах, то можно отвлечься от мыслей.
Я начинала понимать, для чего людям нужны тряпки на зеркалах, венки, закупка продуктов в промышленных масштабах и куча других дел, бессмысленных, жутковатых и никому не нужных. Если не занимать себя ими, то можно сойти с ума от мыслей. У меня похоже, уже началось — в ушах тихо и ритмично звучат две омерзительные ноты. Через секунду я догадалась, что эти ноты живут не в моей голове, а где-то снаружи.
А-а-а, это скрипит скамейка. Скрипит, потому что я раскачиваюсь взад-вперед. Так не годится. Я встала и побрела вперед. Куда? может в гости к бабушкиному дому? Мне ведь зачем-то нужно туда… Никак не вспомню, что я там забыла…
— Тина!
На моем пути возникло большое, мягкое препятствие, сильно пахнущее каким-то сердечным снадобьем. Вот так-так! Не заметить Анну Сергеевну — это ведь надо суметь. Я почти столкнулась с ней на ровной дорожке.
— Я к тебе иду. А ты мне навстречу.
Оказывается, ее голос не всегда соперничает с Иерихонской трубой.
Он умеет быть домашним, теплым, чуть сипловатым.
— Пойдем-ка походим.
Я молча кивнула. Анна Сергеевна обняла меня за плечи, будто взяла под крыло. Мы медленно пошли по дорожке.
— Я что хочу сказать… ты не злись на Давида. — сказала она через несколько шагов.
— Я не злюсь. Я все понимаю. Я бы и сама…
— Вот и хорошо. Накричал ерунды… истерика. Не принимай к сердцу. Он парнишка-то не особо крепкий. Лику как любил… — Анна Сергеевна промокнула глаза краем ладони.
— Да.
— Я еще спросить хочу… Ты ведь во вторник вечером с Борисом Палычем оставалась. Он не говорил, куда собирается?
— Нет. Ему кто-то позвонил. Он сказал — потом поговорим. И сразу ушел. Я только наутро от вас узнала, что он уехал.
Анна Сергеевна разочарованно вздохнула.