В житии Андрея Тотемского (1639–1673)77 очевиден контраст между общей частью и описанием конкретных историй: в первой ничто не выходит за рамки агиографических стереотипов: святой “буйство восприят, хождаше в зимнее время не обувен… егда же христолюбцы потребная от пищи приношаху, блаженный же от них мало нечто прима и раздая убогим тайно, да не познана будет ни кем милостыня его”78; можно было бы даже усомниться в том, что Андрей существовал в реальности, – но всякие сомнения развеиваются при обращении к прижизненным чудесам святого: в одном из них “сретоша его Сибирския страны варварского народа люди и видеша блаженного необувена в снегу… и познаша его человека быти Божия. Приступивши к нему, старейшина их именем Ажбакей… моляше… о здравии и даяше ему злато”; юродивый убежал, но варвар потер глаза снегом, на котором тот стоял, – и выздоровел79. Кроме того, Андрей, пожалуй, единственный юродивый, который не желает сносить издевательств мальчишек: “сквернословия не моги претерпети, погна их”. Но что же во всем этом юродского? Ничего – только модный “бренд”80.
Помимо чисто “юродских” житий, в XVII веке и “обычные” святые подчас приобретают некоторые черты юродивых, поскольку агиографы думали уже не о чистоте жанра, а о занимательности, не о литургическом бытовании, а об интересах индивидуального читателя. Таковы жития Ферапонта Монзенского (он отказывается называть жителям Костромы свое имя, разговаривает загадками) и Трифона Вятского (“Блаженнаго бяше образ странен и ризы ношаше худы и многошвенны, точию плоти прикровение, нравом же бяше прост и кроток… всегда же сетуя хождаше и плакася часто”, за что подвергается насмешкам жителей пермского города Орла)81.
Юродская тема проникает и в околожитийную литературу. Такова, например, повесть Никодима Типикариса о злоключениях некого инока, которому помогает избавиться от порочной жизни архистратиг Михаил; по его приказу “внезапу обтресе ту близ блаженный Тимофей стоя иже Христа ради уродствуя жывый на Кулишках в Москве. К нему же глагола архистратиг Божий: “Рабе Христов Тимофей, иди с ним на Соловки”82. Любопытно отметить, что тем персонажем, который нематериально предводит душу грешника по святым местам, в первоначальной редакции повести выступает не юродивый Тимофей, а “некто зовомый Елисей, иже есть в… Москве странствуя Христа ради ходил”83. Видимо, редакторы вставляли имена, актуальные в каждый данный момент для московского читателя повести.
Еще более важна для нас “Повесть о явлении иконы Богородицы на Синичьи горе”. Она была создана еще в XVI веке, однако нас интересует пространная редакция, относящаяся к XVII столетию. Главный герой истории – крестьянский мальчик Тимофей, “мнози глаголаху его урода суща и несмыслена нарицаху”84. Автор никак не высказывает своего отношения к этому мнению. В повести рассказывается о том, как в 1563 году Тимофею было видение иконы Богородицы, отчего он впал в необычное состояние, а после второго явления ему иконы начал проповедовать.
Шед во град, возвести сия иереом и народу. Они же не послушаша его и уродива его нарекоша, овии же ругахуся ему вельми… Священник именем Никита, той паче всех не послуша и не верова, но и ругашеся ему, нарицающи его урода и безумна85.
Впрочем, благодаря свершившимся чудесам люди поверили в истинность слов Тимофея и воздвигли на месте явления иконы часовню.
