Мы видим, что в глазах агиографа юродство практически слилось с пророчеством, а агиография – с публицистикой: юродство в “Повести” воспринимается как символ противостояния “латинству”. Видно и то, что церковные власти относились к экстравагантным пророкам крайне враждебно: Тимофей поплатился за свои проповеди жизнью.
В середине XVII века в связи с церковными и общественными брожениями, охватившими восточнославянский мир, изменилась и роль юродства. Религиозные “диссиденты” начали использовать легко узнаваемый “похабский” хабитус для достижения конкретных целей. Так, борец против униатства в землях Речи Посполитой Афанасий Филиппович в 1643 году после страстных выступлений на Сейме был посажен в тюрьму, а вырвавшись оттуда, принялся “юродствовать”: бегал по улицам голым, избивал себя посохом и т. д., за что был лишен сана88. Но самый знаменитый случай политического юродства – это поведение старообрядцев.
Когда-то, служа в Юрьевце (см. выше, с. 238), протопоп Аввакум возмущался юродством. Мы не знаем, вспомнил ли он об этом по прошествии совсем немногих лет, когда и сам в него впал. Конечно же, внутренний смысл дораскольного и раскольничьего юродства совершенно различен: “классический” юродивый ни к чему актуально-политическому не призывает, для старообрядцев же юродство стало орудием борьбы.
Тексты протопопа Аввакума замечательны тем, что в них бытовое переплетается с агиографическим.
И егда письмо изготовил… выслал царю на переезд с сыном своим духовным, с Феодором юродивым… Он с письмом приступил к цареве корете с дерзновением… И он… паки в церковь пред царя пришед, учал юродством шаловать, царь же, осердясь, велел в Чюдов монастырь отслать. Там Павел архимарит и железа на него наложил, и божиею волею железа рассыпались на ногах… Он же… после хлебов в жаркую печь влез и голым гузном сел на полу и, крошки в печи побираючи, ест. Так чернцы ужаснулися89.
Влезание в горячую печь намекает на житие Иоанна Устюжского, а через него – и на Симеона Эмесского, однако обычно агиографические тексты не упоминают о “голом гузне”. Смелость Федора перед лицом царя – дань утвердившемуся на Руси представлению о политическом иммунитете “похаба”, но действенность этого иммунитета предстояло на себе проверить реальному человеку.
“Юродство” ко времени Аввакума превратилось в клише, в знак самого себя, но протопоп наперекор этой тенденции вновь и вновь оживляет стереотип, вдыхая в него страшную, утробную прозу жизни:
Зело у Федора тово крепок подвиг был: в день юродствует, а нощь всю на молитве со слезами… В задней комнатке двое нас с ним, и много час-другой полежит да и встранет; 1000 поклонов отбросает, да сядет на полу и иное, стоя, часа с три плачет. Скорбен, миленький, был с перетуги великия: черев из него вышло в одну пору три аршина, а в другую пору пять аршин. Неможет, а кишки перемеряет. И смех с ним и горе! На Устюге пять лет беспрестанно мерз на морозе бос, бродя в одной рубашке: я сам ему самовидец… По кирпичью… ногами… стукает, что коченьем, а на утро опять не болят… Зело у него во Христа горяча вера была!90
