Про плод агиографического творчества не совсем корректно рассуждать в терминах жизнеподобия. А вот в той картине, которую рисует Аввакум (приязненной, но не выхолощенной), Федор оказывается одновременно и персонажем, и человеком; он чуть выступает за пределы агиографии, будто горельеф из гладкой поверхности камня, и это дает уникальную возможность взглянуть на жизнь “похаба” если уж не совсем с изнанки, то по крайней мере “под углом”. Что же оказывается? Федор юродствует “взаправду” – но в то же время и играет юродство. Он искренен и расчетлив одновременно. Его ноги замерзали в Устюге по-настоящему – но с другой-то стороны, самый способ юродствования выбран устюжанином Федором в соответствии с конвенцией, с оглядкой на ожидания устюжан, хорошо знакомых с житиями своих патрональных святых: Прокопия, Иоанна, Леонтия. Мы узнаем от Аввакума, что именно побудило Федора принять на себя юродство.
Отец у него в Новегороде богат гораздо… А уродствовать… обещался Богу… – так морем ездил на ладье… упал в море, а ногами зацепился за петлю… и на ум взбрело обещание… и с тех мест стал странствовать. Домой приехав, житие свое девством прошел… Многие борьбы блудные бывали, да всяко сохранил Владыко91.
Тут на миг проступает еще один аспект юродства, про который Аввакум явно недоговаривает. Духовная дочь протопопа, знаменитая боярыня Федосья Морозова, в письмах своему наставнику горько жаловалась на Феодора Юродивого, который, злоупотребив гостеприимством, проявил сексуальную агрессию в адрес ее самой или ее сестры Евдокии Урусовой. В ходе разразившегося скандала Федор, по словам Морозовой, так ее, боярыню, поносил, “что не возможно не токмо писанию предать, но и словом изрещи невозможно”92. Аввакум в ответном письме берет сторону Федора93 – видимо, протопоп “прочитывает” его поведение как закономерный акт юродства. Но вряд ли Морозова (которая и сама неплохо знала житийные каноны) решилась бы на разрыв с товарищем по вере и борьбе, вряд ли рискнула бы навлечь на себя неудовольствие обожаемого учителя, если бы не имела на то самых веских оснований. Видимо, не столько обет толкал Федора на путь юродства, сколько тот странный образ жизни, который предписывался этой аскезой и в котором чрезмерное умерщвление плоти извиняло отдельные случаи чрезмерного потакания ей.
Формой политической пропаганды (и, наверное, попыткой гарантировать себе традиционную неприкосновенность) стало юродство и для епископа Павла Коломенского. Старообрядец диакон Федор писал о нем:
Никон воровски обругал, сан сняв, и в ссылку сослал на Хутыню в монастырь… Павел же тот, блаженный епископ, начал уродствовати Христа ради, и Никон же уведав и посла слуг своих тамо в новгородские пределы, ид еже он ходя странствовал. Они же обретоша его в пусте месте идуща и похвативше его, яко волцы кроткую Христову овцу, и убиша его до смерти, и тело его сожгоша огнем94.
Другой юродивый, малоизвестный Иоанн Второй Соловецкий, “пришед в Архангельск, яко татя и соглядатая… его взяша и вопрошаху откуда и кто еси… и по многих истязаниях и ранах осужден на сожжение”95.
Казалось бы, сюжет напоминает жития Василия Нового и Кирилла Филеота (ср. с. 117, 159), однако тут все кончается трагически: “в сруб спустиша его, той на восток моляшеся, объявшу огню страдальца, падъ на землю”. Нам так и не объясняют, за что юродивый был казнен, но можно предположить, что за приверженность старой вере.
Другой старообрядец, Афанасий, сначала юродствовал, а потом принял схиму под именем Авраамий и сделался довольно известным поэтом своего времени96. Тем самым, “юродство могло быть одной из форм проявления интеллигентного и интеллектуального критицизма”97. Но, разумеется, все это выводило данный феномен из тождества самому себе.
Как царь Алексей Михайлович98, так и патриарх Никон испытывали личную приязнь к юродивым. Приехавший в Москву в составе Антиохийского патриаршего (то есть, в сущности, “поствизантийского”) посольства Павел Алеппский так описывал прием у Никона:
