Сильный удар по “официальному” юродству нанес Петр Первый, испытывавший личное отвращение к “похабам”. Царь писал:
Из таковых дурней… отечеству… великий вред. Разсуди всяк благоразумный, сколько тысящ в России обретается ленивых таких прошаков… нахальством и лукавым смирением чуждые труды поедают… сочиняют некия безумная и душевредная пения и оная с притворным стенанием пред народом поют и простых невеж еще вящше обезумливают… клевещут на властей высоких и самую власть верховную зле обносят и простой народ к презорству властей преклоняют, сами никаких же христианских должностей касаются, в церковь входить не свое дело быти помышляют, только бы им пред церковью непрестанно вопить. Воистинну нет беззаконнейшаго чина людей1.
Однако почитание юродивых обладало своей инерцией2, да и не до всех “похабов” было легко добраться. Так, голландский путешественник Корнелис де Бруйн в 1708 году нарисовал и описал некоего архангельского юродивого,
слывущего святым между своими соотечественниками. Он… совершенно нагой по стране до самой Вологды, часто появлялся в таком виде на торгах, в церквах и даже во дворе губернатора. Он показался мне… лишенным рассудка… но в то же время я уверен, что единственной целью его было пробавляться в жизни представлением из себя святого… Волоса и борода этого человека сплелись, и он никогда не употреблял гребня3.
Иностранец не замечает противоречий в собственном рассказе: если этот человек безумен, то вряд ли корыстен, а уж коли корыстен, то непонятно, почему после первого сеанса рисования “все мои старания заманить его опять к себе оставались безуспешны, что меня немало удивило, потому что я щедро наградил его в первый его ко мне приход”. Видимо, этот безымянный юродивый строго держался правил игры, неведомой де Бруйну, и пока еще ничего не знал об официальных гонениях на юродство.
Однако давление постоянно нарастало. В “Обещании, чинимом архиереями при поставлении их в сей чин” (1716 г., пункт 6) читаем: “Паки обещаваюся… притворных беснующих, в колтунах, босых и в рубашках ходящих, не точию наказывать, но и градскому суду отсылать”4. Даже если юродивый вел себя смирно, он все равно попадал под подозрение властей. Так, 14 марта 1722 года был арестован крестьянин Давыд Костянтинов, и при нем образ Спасителев, кресты медные, вериги да клюка железная…
От них… в тайных делах по розыску большой важности хотя и не показалось, однако же показалось то, что они всю свою жизнь препровождали скитаючись между народом… и от таковых скитающихся не другое что доброе происходит, но токмо пересылка вестей и протчих непотребных дел, под видом якобы простоты их или святости… [Давыду] весьма надлежит быть в монастыре неисходно, чтоб впредь для тунеядства каких соблазнов между мирскими от них не происходило5.
