Духовенство, особенно высшее, относилось к низовому почитанию юродивых с презрением. Когда киевский митрополит Филарет поселил у себя Ивана Босого, а тот разделся голым, иерарх, демонстрируя хорошее знание византийской агиографии, процедил: “Голеньким разделся? Бесстрастие показать захотел?”58 Что уж говорить об интеллигенции, считавшей всех “похабов” обманщиками. В правдоподобных, хотя и фельетонизированных очерках о московских юродивых середины XIX века, оставленных нам Иваном Прыжовым, притворные святые умело пользуются авторитетом своих великих предшественников: например, когда “отца Андрея” застали за поеданием колбасы, он сослался на Симеона Эмесского, а пойманный за блудом со служанкой, заявил: “Не озорничаю, а искушаю”59.
Если в период либеральных реформ власть пошла на некоторую уступку народному почитанию и перестала сажать в сумасшедшие дома тех, кого население считало “несчастненькими”60, если на рубеже XX века врачи-психиатры относились к юродивым терпимо61, то коммунистическое государство, наоборот, всерьез занялось искоренением юродства. Первоначально упор делался на просвещении масс:
Юродивые еще не перевелись у нас и теперь. Они… смущают темных людей… Между тем, это… больные и умственно отсталые люди… Они… не могут дать хорошего совета, но не следует разумеется и обижать юродивых. К ним нужно относиться разумно и осторожно62.
Впрочем, этот гуманный пафос вскоре сменился репрессиями. Как говаривала блаженная Мария Дивеевская, “хорошо было блажить при Николае, а поблажи-ка при советской власти”63. Тем не менее некоторые “дореволюционные” юродивые продолжали действовать. Одной из них была Мария Шудская.
Кого побьет… у кого украдет, а у кого окошко разобьет. Иногда такое скажет, что непременно побьют. А то возьмет к кому-нибудь в печку полезет… да и повиливает варево из горшков. За прямоту, с которой она многих обличала, забирали ее в милицию. Но однажды она там нечистотами всю стену обмарала и сказала: “Какая власть – такая мразь”. Пришлось отпустить64.
Ситуация гонений автоматически возводила юродство в ранг общепонятного протеста и тем самым лишала этот подвиг его специфичности. Например, крестьянин Алексей Ворошин, усвоивший безумное поведение (или впрямь сошедший с ума) в 1928 году, в 1937-м был арестован и умер после пыток в тюремной больнице. Так юродство, многие столетия заменявшее мученичество, было опять им вытеснено. В 1988 году поместный Собор русской православной церкви утвердил канонизацию нескольких святых – и в их числе юродивой XVIII века Ксении Петербуржской. Казалось бы, тем самым произошло историческое примирение церкви с юродством, однако в “обосновательной” части постановления Собора этот подвиг изображен в приглаженном виде65 – Симеон Эмесский под такое описание не попал бы.
В августе 1993 года установлено местное почитание Алексея Ворошина, а в августе 2000-го этот юродивый был причислен к лику Святых Новомучеников для общероссийского почитания. В 1997 году местночтимым святым утвержден рязанский юродивый первой половины XIX века Василий Кадомский66, а симбирский юродивый того же периода Андрей Ильич Огородников67 – в 1998-м.
Независимо от церковной конъюнктуры низовое почитание юродства в России продолжается и по сей день. Могилы официально не признанных святыми Ивана Яковлевича в церкви Ильи Пророка или Иоанна Кузьмича на Преображенском кладбище в Москве все так же привлекают паломников. Хотя церковь осторожно предостерегает, что “нам, современным христианам, все-таки надо знать, что подражать поведению юродивых не следует”68, в околоцерковных кругах множатся предания о новоявленных юродивых69. Впрочем, современное состояние юродства не является предметом настоящего исследования.
В чем же причина столь огромной популярности юродства в России?
