Василиса же, как и мы со Славиком, пока заканчивала школу. Жила она на Речке, во вполне обычной семье. Отец Васи был металлургом на заводе, а мама работала библиотекарем в школе, где училась дочь. Пожалуй, именно об ее жизни мы знали меньше всего. Словно Вася не хотела никого в нее впускать. Она отмалчивалась, если Настя вдруг задавалась заковыристым вопросом, или просто улыбалась и мотала головой, будто ответ не так уж и важен. Вот только я так и не смог забыть ее слова, сказанные в ночь Самайна, когда мы сидели у тлеющего костра, прижавшись друг к другу. «Мы оба поломанные. Ты и я».
Сама же компашка готов была очень разношерстной. Готы редко выбирались куда-либо, предпочитая шумным сборищам тихие и культурные тусовки у своих. На этих тусовках рекой лилось вино, читались стихи Артюра Рембо и Бодлера – настоящих икон в готической субкультуре, велись беседы о жизни после смерти, и то и дело вспыхивала любовь. Любовь спонтанная, резкая, бурная, как горная речка, она заканчивалась так же быстро, как и начиналась. Многие готы проповедовали полиаморию, свободные отношения. Я часто видел, как парочки, которые весь вечер мило обжимались где-нибудь в уголке, уходили в спальни с другими партнерами. Так поступал Макс, так поступала и Настя Блодвен.
Поначалу это казалось диким, но со временем я перестал обращать на это внимание. В самом деле, это их выбор. Кто я такой, чтобы осуждать? Тем не менее, какое-никакое удивление все же случилось. Когда я узнал, что Макс, Лаки и Настя – эдакий своеобразный треугольник, живущий по принципу свободных отношений. Лаки всегда казалась мне существом из другого мира. Холодная, умная, красивая – она могла заполучить себе любого, но почему-то выбрала Макса и более того, без проблем делила его с Настей. Порой я набирался смелости, чтобы задать вопрос, но постоянно тушевался, стоило наткнуться на задумчивый взгляд Лаки. Позднее я понял, что такие, как она, всегда сами по себе. Им плевать на чужое мнение, нормы, правила и догматы. Они всегда поступают так, как сочтут нужным, не парясь о том, что подумают другие.
Пожалуй, только Макс и Лаки были настоящими готами. Все остальные были позерами. Даже я. Мы шли в готику за утешением, искали спасение и лекарство для своих поломанных душ, следовали за модой, а Макс и Лаки жили готикой. Они были ее сутью. И для этого не нужны были черные шмотки, тонны украшений из серебра и прогулки под луной по кладбищу. Пока остальные пили томатный сок, делая вид, что это кровь, резали вены, вдохновляясь черной меланхолией Tiamat, и увлекались оккультизмом, Лаки просто жила свою жизнь. Изучала Ренессанс и французскую поэзию восемнадцатого века, вдохновлялась готической архитектурой и минорным арт-хаусом, коллекционировала поломанные души. А таких среди готов большинство.
Не знаю, почему, но Лаки всегда тянуло к поломанным. Таким, как я, или Стефан. Стефан пришел в нашу компашку гораздо позже, в нулевых, когда готика, как субкультура постепенно отмирала. Он вызывал у всех улыбки. У всех, кроме Лаки. Она единственная, кто видел в нем чистую и незамутненную боль, скрыть которую не мог ни нелепый наряд, ни покрытые белилами лицо и руки. Лаки поняла, что скрывает этот нелепый пацан. И дала ему то, что он потерял. Семью. Семью таких же, как он, калек.
– Лакрима, – усмехнулся Шакал, провожая Лаки взглядом. Он единственный, кто игнорировал сокращенную форму ее ночного имени, предпочитая полное. Тогда я стоял на балконе, наслаждаясь прохладным воздухом, а Шакал присоединился ко мне, чтобы покурить. – Она другая, брат.
– В каком смысле? – тихо спросил я. Почему-то от слов Шакала по спине побежали мурашки.
– Темная. Обреченная.
– Обреченная?
– Ага. Обреченная на одиночество. Потому что больше нет таких, как она. Смерть следует за всеми нами, Яр. Я это знаю. Ты это знаешь. А за ней она идет, почтительно склонив голову. Удивительно, да? – спросил он и сам себе ответил. – Конечно, удивительно. Где еще встретишь такую темную душу, внутри которой горит ослепительный свет. Она хочет спасти всех. Обнять и спасти. Но не может. Ей остается только наблюдать…
– Откуда ты это знаешь? – вздрогнув, спросил я. Шакал хрипло рассмеялся в ответ и повернулся ко мне. Его голубые глаза тронул морозец.
– Вижу, брат. Вижу начало и вижу конец. Каждого из вас.
– Ну тебя, – вздохнул я. – Жути, блядь, нагнал.
– Не без этого. Иной мир иным не бывает, Яр, – улыбнулся Шакал. – О чем-то я могу сказать, а что-то мне запрещено рассказывать. Темные боги суровы к тем, кто нарушает их запреты. И легкое касание Смерти запросто может превратиться в бездонный, прощальный поцелуй.
