Понятное дело, что никакая ночь не может длиться вечно. Ее всегда сменит утро. В наших жизнях тоже наступило утро, только вот облака оказались окрашены в темно-бордовые цвета. Никто не знал, почему, когда ехал с улыбкой в студию на очередную репетицию. В голове Славика вовсю крутились бизнес-процессы – куда отправить альбом, как связаться с лейблами и подписать контракт, по какой цене выставить новую партию дисков в «Черном солнце». Порой они сменялись на творческие – витали обрывки будущих мелодий, части сложных пьес и коротких импровизаций. Славик не мог иначе и, пока все отходили от концерта, он думал, прикидывал и записывал идеи в свою тетрадь, чтобы потом поделиться всем этим с нами.
Я же просто задумчиво пялился в окно трамвая, который вез меня в Окурок, к дому культуры, в подвале которого проходили наши репетиции и был записан наш альбом. А за окном царила золотая осень – мягкая, еще теплая и влажная. Скоро она превратится в осень колючую и мрачную, но пока осень все еще хранит яркие цвета лета.
В студии меня уже ждали друзья. Вася настраивала гитару, подключив ее к тюнеру. Андрей разминал руки, сидя за установкой. Славик возился с синтезатором и порой заглядывал в тетрадь. Мирно гудел холодильник в углу и неспешно тикали часы на стене. Скрипнула дверь, впуская Настю и Шакала. Правда одного взгляда на них нам хватило, чтобы понять, что что-то случилось.
– Ребят! – взволнованно произнесла Настя, замерев на пороге. Позади нее мрачной, тощей тенью замер Шакал.
– Фу, блядь. Напугала, – ругнулся Андрей, откладывая палочки в сторону. – Чо случилось?
– Ребят, – жалобно повторила она и, скривившись, заплакала. – Макс умер.
После этих слов в студии наступила зловещая тишина. Мы недоуменно смотрели друг на друга, переводили взгляды на Настю и на Шакала. Тетрадка выпала из ослабевших рук Славика. Охнув, села на диван Вася. И мрачно покачал головой Андрей.
– Что? – тихо переспросил я, вцепившись побелевшими пальцами в гриф своей гитары.
– В окно шагнул вчера, – ответил мне Шакал, обнимая плачущую Настю. – Наглухо, брат.
– Да как так… – пробормотала Вася. Ее губы дрожали, а в глазах блеснули слезы.
– Он не мог, – помотал я головой. – Не мог так сделать.
– Его нет, Яр. Нет, – повторил Шакал. Через секунду тишину разорвал наш крик.
Макса похоронили через пять дней, и проводить его пришли многие. Друзья, знакомые, коллеги. Но не я. Вместо этого, я собрался утром и поехал в студию, где и просидел весь день бессмысленно пялясь в стену и бренча гаммы на гитаре. Правда, когда я посмотрел на стол и увидел в нем окурок сигареты, то не смог сдержать слез. Потому что такие сигареты курил только Макс.
Слезы катились по моим щекам ручьем, впитывались в водолазку, падали на дрожащие руки и на гриф гитары. Слезы превратились в истерику, когда я, неожиданно для себя самого, заорал. Заорал от боли, обдирая горло в кровь. Но эта боль не приносила облегчения. Только новую боль. А мой крик… нет, это был не крик. Это был вой. Тот, который я так долго держал в себе.
– Ты не мог так поступить, – крикнул я в пустоту. Но то был не крик. Сиплый шепот сорванных связок и только. – Не мог.
Ответом мне была тишина, мерный гул холодильника и гудение комбика у моих ног.
– Ты был сильным. Ты бы не поступил, как трус. Как я…
Друзья приехали в студию вечером. Поняли, что я буду тут и пришли несмотря на то, что их сердца тоже кровоточили. Молча зашли, молча разделись и расселись по своим местам. К моему плечу прижалась Вася, зашуршал тетрадкой Славик и хлопнул дверцей холодильника Андрей. Слова были не нужны. Нужна была музыка.
Сначала Вася взяла в руки гитару и, подстроив ее, проиграла вступление «Сплина». Того, первого «Сплина». Сырого, неровного. К ней добавился мой бас, а потом и легкий, дрожащий ритм барабанов. Не было слышно вокала, но он сейчас звучал в наших головах. Хриплый, низкий, обволакивающий. Голос, который, как нам тогда казалось, больше никогда не зазвучит в этой студии.
Через два месяца нас выдернул в студию Колумб. Он позвонил Насте, а та уже собрала всех остальных. Пусть мне и не хотелось ехать, но я все-таки нашел в себе силы и отправился на трамвайную остановку. В подъезде, у почтовых ящиков, Шиша ебал какую-то грязную сиповку, но я равнодушно прошел мимо, не обратив внимания ни на жаркие стоны, ни на грубое возмущение Шишы, которому помешали.
– Хуй знает, ребят, – вздохнул Колумб, когда мы расселись на диване. – Честно, долго думал, показывать вам это или нет, но потом подумал, что неправильно как-то, если вы не услышите.
– О чем ты? – нахмурился Андрей.
– Да есть одна тема. Макс тут с Дим Димычем за неделю до концерта в студии заперся. Все долдонил, что песню ему какую-то записать надо.
– Ну, да, – криво улыбнулась Настя. – Если вбил себе в башку, значит так просто не слез, да?
– Ну, мы там за денек управились, – хмыкнул Дим Димыч, сидя за компьютером. – Хули там… гитара да вокал. Но я разбил на две дорожки…
