И вот они наедине за столом. Кажется, будто Шейн Дриньон не нервничает и вообще не сидит один напротив электризующей Мередит Рэнд, с кем ни единым словом не обменялся со времен его приезда в конце апреля. Он смотрит прямо на нее, но без вызова или огня в глазах, как Кек или Наджент. Мередит Рэнд уже выпила два джин-тоника и сейчас на третьем – то есть чуть больше нормы, но при этом еще не курила. Как и у большинства замужних инспекторов, на ней и обручальное, и помолвочное кольца. Она смотрит на Дриньона в ответ – хотя они глядят друг другу в глаза, ничего такого. Выражение Шейна можно назвать приятным так же, как можно назвать приятной погоду. Он на первом или втором стакане «Микелоба» из одного из кувшинов, что еще стоят на столе и не все опустели. Рэнд задала Дриньону пару невинных вопросов о его детстве. Ее как будто заинтересовала новость о сиротском приюте Канзасского ведомства по делам молодежи – либо та неприкрашенная честность, с которой Дриньон говорит, что большую часть детства провел в приюте. Рэнд рассказывает Дриньону краткую зарисовку из своего детства – как ходила в гости к подруге, залезала под потолок, упираясь руками и ногами в дверную раму, и висела, будто картина в раме, – хотя потом не вспомнит ни повод для истории, ни какой-либо контекст. Зато все-таки замечает, почти сходу, то же, что замечали Сабусава и многие другие инспекторы: хотя в больших компаниях Дриньон как будто социально присутствует не полностью, у тет-а-тета с ним ощущение совсем-совсем другое; ощущение, что с ним хорошо или легко говорить, свойство, для которого на английском нет ни единого подходящего слова, что даже немного странно, хотя не менее странно и само это ощущение, раз у Дриньона нет ни капли обаяния, социальных навыков или даже заметного сопереживания. Он, как Рэнд скажет Бет Рэт (но не своему мужу), и впрямь странный тип. Затем следует короткий диалог, который Мередит Рэнд вспомнит с трудом: о работе Дриньона «кочевым» инспектором, и о РИЦе, Инспекциях и Службе в целом, например, Рэнд: «Тебе нравится работа?» – и Дриньон как будто осмысляет это секунду-две. Д.: «Кажется, и не нравится, и не не нравится». Р.: «Ну, ты бы хотел заниматься чем-то другим?» Д.: «Не знаю. У меня нет другого опыта. Погоди. Неправда. С шестнадцати до восемнадцати лет я работал в супермаркете, три вечера в неделю. Работа в супермаркете мне нравится меньше, чем то, чем я занимаюсь сейчас». Р.: «Платят там точно хуже». Д.: «Я расставлял товары на полках и приклеивал на них маленькие ценники. Ничего особенного». Р.: «Звучит скучно». Д.: «…»
– Похоже, у нас тет-а-тет. – Вот первое сказанное Шейну Дриньону, что потом отчетливо вспомнит Мередит Рэнд.
– Это иностранное название приватного разговора, – отвечает Дриньон.
– Ну, не знаю, что такое «приватный».
Дриньон смотрит на нее, но не как человек, который не знает, что ответить. Как в компании, так и в одиночестве он совершенно одинаковый что в плане невозмутимости, что в плане поведения. Если бы он издавал звук, то это была бы слитная длинная нота камертона или плоской линии ЭКГ, а не что-то переменчивое.
– Знаешь, – говорит Мередит Рэнд, – сказать по правде, ты меня как бы заинтересовал.
Дриньон смотрит на нее.
– Наверно, ты это нечасто слышишь, – продолжает Мередит Рэнд. Улыбается с легкой иронией.
– Это комплимент – то, что я тебя заинтересовал.
– Наверно, что-то вроде, – снова улыбается Рэнд. – Для начала, я вообще могу сказать что-то такое – что в тебе есть что-то интересное, – и ты не подумаешь, будто я с тобой заигрываю.
Дриньон кивает, по-прежнему не выпуская основания стакана. Он очень неподвижен, замечает Мередит Рэнд. Не ерзает, не меняет позы. Пожалуй, дышит ртом – по крайней мере, рот у него всегда приоткрыт. Некоторые из-за открытого рта кажутся недалекими.
– Например, – говорит она, – представь, я бы сказала такое 2К-Бобу, как бы он отреагировал.
– Ладно.
Глаза Шейна Дриньона на миг словно чуть мутнеют, и тут Мередит понимает, что он буквально так и делает – представляет, как она говорит «Ты меня заинтересовал» Второй Костяшке Бобу Маккензи.
– Как думаешь, какая была бы реакция?
– Ты имеешь в виду внешнюю, видимую реакцию или внутреннюю?
– Внешнюю мне, типа, даже представлять не хочется, – говорит Мередит Рэнд.
Дриньон кивает. Смотреть на него – что правда, то правда, – не так уж и интересно, в плане внешности. Голова чуть меньше среднего, очень круглая. Еще никто не видел его в пиджаках или шляпах – всегда белая сорочка и свитер-безрукавка. Залысины кажутся фигурными. У висков – шрамы от прыщей. Лицо не самое характерное или точеное; ноздри, видит она, разных размеров или форм, что обычно внешности не на пользу. Губы маловаты для лица. Волосы того скучного или воскового оттенка русого, что иногда идет в комплекте с красноватой и не самой здоровой кожей. Он из тех, кого надо очень внимательно разглядывать, чтобы хотя бы описать. Мередит Рэнд все это время смотрит на него с ожиданием.
