– Да. Все знают, что ты замужем. Ты носишь кольцо. Несколько дней в неделю тебя на южном выходе забирает муж. У выхлопной трубы его машины маленькое отверстие, поэтому двигатель мощно рокочет. Я имею в виду, машина кажется мощнее обычного.
Мередит Рэнд сидит с совершенно недовольным видом.
– Может, я что-то не понимаю. Если ты сам только что сказал, что мне от этого некомфортно, зачем вообще говорить о красоте?
– Ну, ты задала вопрос, – говорит Дриньон. – Я ответил, как я решил, правду. Я подумал секунду и решил, какой ответ правдивый и что в него входит, а что – не входит. Потом сказал. Я не хотел доставить тебе дискомфорт. Но и не доставлять не хотел – ты об этом не просила.
– О, а ты у нас теперь эксперт по правде, потому что?..
Дриньон недолго молчит. В совпадающий с его паузой крошечный интервал Мередит Рэнд осознает, что Дриньон ждет, будет ли продолжение или она просит дать ответ укороченным вопросом. То есть сарказм ли это. То есть у Дриньона нет врожденного чувства сарказма.
– Нет. Я не эксперт по правде. Ты задала вопрос о моей заинтересованности, и я попытался определить, что чувствую по правде, и сказать тебе эту правду, потому что предположил, этого ты и хочешь.
– Вижу, ты у нас что-то и близко не был таким вот прямым и откровенным, когда я спросила, как ты себя чувствуешь из-за того, что я нахожу тебя интересным.
Выражение и интонация Дриньона ничуть не меняются.
– Прости. Я сейчас не понял, что ты сказала.
– Я сказала: когда я спросила, что ты почувствовал из-за моего интереса, ты ответил не так прямо. Ты юлил и скакал с пятого на десятое. А как речь обо мне, вдруг тебя сразу озаботила голая правда.
– Теперь понял. – Снова небольшая пауза. Дым легких сигарет на фоне послевкусия тоника и лайма правда почти неощутим. – Не помню, чтобы тогда хоть в чем-то старался юлить или фальшивить. Может, просто одно у меня получается выразить лучше другого. Думаю, это обычное дело для людей. Еще я редко много разговариваю. Вообще-то я почти не разговариваю тет-а-тет. Возможно, я не так опытен, как другие, в последовательной речи о своих чувствах.
– Можно тебя спросить?
– Да.
Теперь Рэнд может смотреть на Дриньона прямо без труда.
– Тебе совсем не кажется, что это может кому-нибудь показаться довольно снисходительным?
Когда Дриньон думает, его брови самую капельку приподнимаются. Теперь начался бейсбольный матч, чем может объясняться, почему еще не ушел Кит Сабусава, обычно торопящийся после «счастливого часа» на выход, а значит, и Шейн Дриньон. Сабусава такой высокий, что его лоферы частично стоят на полу, а не на узкой опоре у ножек барного стула. У Рона, бармена, в руках маленькое полотенце и стакан, и он его протирает, но в то же время смотрит матч и что-то говорит Киту Сабусаве, который иногда мысленно ведет целые длинные списки бейсбольной статистики, что, как говорит Бет Рэт, его успокаивает и разгружает. Два больших мигающих и чирикающих пинбольных автомата – у стены, чуть южнее аэрохоккея, в который не играет ни один завсегдатай «Мейбейера» из-за какой-то хронической неполадки, из-за нее воздух из маленьких отверстий в столешнице дует слишком сильно, шайба носится в нескольких сантиметрах от поверхности и почти всегда куда-то улетает. На ближнем пинбольном автомате прекрасная амазонка в лайкровом трико поднимает за волосы мужчину, чьи конечности дергаются в ритм с синкопированными огоньками препятствий, ворот и флипперов.
Дриньон говорит:
– Это мне в голову не приходило. Но я заметил, что ты рассердилась или расстроилась из-за чего-то, что я сказал. Это я вижу, – говорит он. – Мне даже кажется, что ты хочешь закончить наш тет-а-тет, хоть за тобой еще не приехал муж, но что, возможно, ты не знаешь, как, и чувствуешь, что застряла со мной, и отчасти из-за этого и сердишься.
– А ты – тебе никуда не надо?
– Нет.
