Таня крутилась, чувствуя крайнее раздражение. Она не понимала, что бормочет Фаруха, над чем так безумно смеётся, не верила в волшебство расцарапанных камней, зато замёрзла и боялась преследования, а потому хотела спрятаться. Фаруха же держала её на земле почти самой дороги и снова гладила руны и качала головой.
— Я идти, — твёрдо сказала Таня и решительно поднялась. Платье было мокрым и грязным на коленях.
— Одно слово! — Фаруха вскочила вслед за ней, сжала её ладони в своих пальцах, тонких и холодных. — Твоя судьба — смерть. Не сопротивляйся, иди на край, и тогда у тебя есть шанс. Войди в огонь Великой Матери, и избежишь Бурунда.
Таня выбралась из чужой хватки.
— Да, отлично поболтали. Здоровья тебе, Фаруха, продай платье и вставь окна. Поклей обои там, шторы повесь, невозможно же так жить. Прощай.
Нерешительности как не бывало. Оставаться в компании сумасшедшей женщины казалось теперь страшнее, чем двигаться вперёд, поэтому Таня замахнулась плотнее плащ и пошла прочь, вдоль стены. Фаруха опустилась на землю, бережно собирая камушки в ладонь и называя их по именам:
— Сердечко, огонёк, смертушка, луна, водичка… Любовь! Вы посмотрите — любовь закатилась подальше, я и не увидела. Надо бы ей сказать, — она подняла голову, но чужеземки уже не было видно.
Стена Илибурга была столь монументальной и длинной, что до следующих ворот Таня добралась только к рассвету. Пригород застраивался хаотично, без какой-либо системы, и заблудиться среди одинаково бедных домишек было немудрено, но громада стены неизменно высилась по левую руку, служа устрашающим ориентиром. Когда небо стало синим, и его восточный горизонт прочертила жёлтая линия, жилища будто расступились, они стали опрятнее, некоторых окружали небольшие сады, а перед насыпной дорогой они замерли, слепо уставившись мутными стеклами окон на пустынный в это время тракт. Он был широким, на нем могли разъехаться две повозки или тверамобиля, и вел прямиком к закрытым воротам.
По насыпи Таня поднялась на дорогу — гравий зашуршал под её ногами — и остановилась, глядя на возвышающийся перед ней Илибург. Мощная стена скрывала большинство построек, но над её зубцами своевольно возвышались башенки с шатровыми куполами, а ещё выше взлетали громадины небоскрёбов, подсвеченные твераневыми трубками. Солнце медленно выкатывалось из-за горизонта, светлел богатый Илибург, зашевелилось его предместье. Таня бодро зашагала к воротам.
Стражник с недовольным видом осмотрел её.
— Повозки? Товары? Животные? — раздраженным тоном поинтересовался он.
Таня беспомощно перевела взгляд с одного стражника на другого и плотнее запахнула плащ, глубже спряталась в капюшоне.
— Да что ты от неё хочешь? Она явно не торговец, наверняка нищая, спешит к началу служб, — ответил второй стражник и лениво переложил алебарду из руки в руку.
— Нищая? Ха-ха, ты посмотри на этот плащ! Купи я такой жене, она бы месяц из кровати за такой подарок не вылезала, — вдруг он схватил Таню за шкирку, притянул к себе настолько неожиданно, что та успела только пискнуть. — А ну признавайся, откуда у тебя плащ, воровка?!
Завязки больно впились в шею. Таня настолько замёрзла и устала, что покорно болталась в плаще, словно тряпичная кукла, не понимая, за что с ней так обращаются. В конце концов капюшон упал с головы, и она посмотрела прямо на стражников испуганными покрасневшими глазами.
— Бурундово отродье! — воскликнул стражник и откинул её в сторону, будто щенка, после чего показательно вытер руку о кирасу. — Что потаскуха делает в такой час у ворот?
— Возвращается с трудовой повинности? — предположил второй, усмехаясь в усы. — Посмотри, ну какая она потаскуха? Кожа белая, ровная, руки гладкие, вон на ногти посмотри. Спорим, зубы ровные, как твой забор? Может, любовница чья, говорят, дэсторы любят иноземок.
— Что то грязь, что это. У нее же отец есть, братья, — он с таким отвращением посмотрел на Таню, что у той мерзкие мурашки проползли по спине. Она схватила капюшон и натянула его на голову до самого носа, пытаясь спрятаться и пережить внезапную ненависть незнакомых людей.
— Видишь?! Точно-точно тебе говорю, из какой-нибудь приличной семьи, позорит фамилию. Если бы моя дочь пошла бы по мужикам, я бы ни на какие плащи не посмотрел, а положил бы ее поперек лавки да так бы отходил, что…
— Отстаньте от девчонки уже.
Голос не принадлежал ни одному из стражников, и тем более не принадлежал Тане. Он оказался очень хриплым, сиплым, но все равно властным. Мужчины вскинулись, принялись осматриваться по сторонам, и даже Таня высунула нос из капюшона. От стены отделилась тень, выбралась из полумрака и превратилась в странного человека. Когда-то он был высок, но неведомая болезнь согнула его, словно вопросительный знак. Длинные руки висели плетьми, лицо скрывал капюшон, а под ней — маска, натянутая по самые глаза. Вся фигура, пугающая, перекошенная, была облачена в черные одежды и плащ, напоминавший крылья летучей мыши. Незнакомец сделал несколько шагов, и оказалось, что он хромает на левую ногу.
