Фаруха продолжала смеяться, хотела сесть на стул, но тот покачнулся и упал, и она оказалась на полу, все еще хохоча. Таня не знала, что делать. Она обнаружила на низкой печке котелок с чем-то жидким, в полутьме было не разглядеть, черпнула из него тут же найденной глиняной миской и принесла Фарухе, размышляя, как бы поскорее отсюда убраться. Всё это: странная женщина, сгоревший дом, её истеричное поведение — было ненормальным и вселяло тревогу.
— Вот. Пить, — Таня протянула воду Фарухе.
Та, икнув, замолчала, посмотрела на миску:
— А вот и мой чай прибыл, — и снова рассмеялась.
Таня с волнением посмотрела в окно, но на темной улице ничего не было видно: за стеной фонари не зажигали, не тратили тверань и масло на обычных людей. Она боялась, что преследователи услышат беспричинное веселье в ночи и захотят проверить, и ей даже почудились шаги и голоса совсем рядом. Сердце замерло, от страха свело желудок. Таня погасила свечу голыми пальцами, зашипела от боли, а потом кинулась к Фарухе:
— Тихо! Тихо! Они есть здесь. Тихо, — она закрыла женщине рот, и та перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Только икота напоминала о недавней истерике.
Пока Таня выглядывала в окно, пытаясь понять, послышались ли ей шаги или нет, Фаруха разглядела в Тане что-то новое. Она, словно любопытный ребенок, потянулась к завязкам плаща, дернула один конец, помогая банту развязаться. Тяжелый плащ медленно скользнул на пол. Таня недовольно посмотрела на Фаруху, а та, словно завороженная, прикоснулась самыми кончиками пальцев к камням на расшитом лифе Таниного платья, которые были едва видны в темноте. Она снова изменилась, притупились следы горя, отступило безумие, в ее чертах откуда-то появилась мягкость, Фаруха будто даже стала моложе. Она нежно, мечтательно улыбалась, гладя камни и вышивку.
“Это все странно. Странно и очень жутко, — подумала Таня. — Пора уходить, или я на пару с ней сойду с ума”.
— Знаешь, у меня ведь тоже были такие, — вдруг сказала Фаруха тихим голосом, и в нем слышалась улыбка. — Платья, я имею в виду. И украшения. У меня был балдахин над кроватью и шкатулка для драгоценностей. Музыкальная, — мечтательно протянула она. — Когда ее открываешь, видишь маленькую девочку с букетом цветов, она крутится, и играет мелодия “Мой маленький сад”. Мама всегда говорила, что это я, моя фигурка в той шкатулке, и я верила. Глупость, конечно, но мне так хотелось оказаться в розовом саду… Зато у меня был пони, а еще я ходила тайком на скотный двор, смотреть на гусей, кур и коров, и всегда возвращалась грязная. Мама ругалась, а я уверяла ее, что все утро провела в саду с рисованием, — Фаруха грустно усмехнулась. — Маленькая глупая лгунья. Лучше бы ты оставалась в саду со своими гусями и пони и никогда даже не произносила название Илибурга.
Она замолчала, а Таня смотрела на нее во все глаза. Платье, такое ненавистное для нее, вдруг пробудило какие-то воспоминания у Фарухи, их смысл ускользал, но было совершенно ясно, что они очень ценны для странной женщины.
— Ты любишь? — спросила Таня, оттягивая рукав платья.
— Что? — Фаруха встрепенулась, будто ото сна очнулась. — О да, я люблю такие платья. Кто знает, может, если бы у меня было такое, отец бы узнал меня и не прогнал.
Таня некоторое время раздумывала, сомневаясь, а не совершает ли она ошибку, отсекая все пути назад, в золотую клетку, но затем решилась.
— Ты брать платье? А я брать твой.
Таня потянула женщину за подол, жестами объясняя, что хочет поменяться одеждой. Фаруха сначала не поверила, в темноте взволнованно блеснули её глаза, грязные пальцы снова и снова касались тяжёлого шёлка юбки, она даже прижала его к щеке и немного потерлась под удивлённым взглядом Тани. А потом тихо спросила:
— Ты не шутишь? Ты мне правда даришь эту драгоценность?
— Я плохо понимать, — вкрадчиво отвечала Таня, — но я дать его тебе. Но! — она подняла палец, предупреждая восторг своей странной знакомой, — ты дать свой!
Фаруха радостно закивала, в последний раз сжала юбку в руках и принялась было сдирать с себя одежду, но потом остановилась, возбуждённо огляделась.
— Неужели я отдам тебе этот хлам? Нет-нет, Чада бы так никогда не поступила, а я Чада. Чада, и никто этого у меня не отнимет! — воскликнула Фаруха и вдруг испугалась, присела, закрыв рот чумазыми пальчиками. — Я дам тебе другое. Лучшее, да-да, лучшее, что у меня есть. Оно не идёт ни в какое сравнение с твоим подарком, но поверь, это самое большое, что я могу тебе дать.
Фаруха некоторое время шелестела в углу, а Таня разглядывала непонятные письмена на стенах, будто они могли открыть свой тайный смысл, если долго вглядываться. Но письмена молчали, в отличие от хозяйки дома, которая приволокла небольшой шуршащий свёрток. Она развернула тонкую бумагу и достала оттуда совершенно обычное платье-балахон пыльно-желтого цвета, насколько Таня могла видеть в темноте. Некоторое время Фаруха держала его на вытянутых руках и рассматривала, словно оно имело какую-то ценность, а потом медленно протянула Тане:
— Вот. По-честному.
