Если бы не близость погони, Таня бы заорала и наверняка схватила незнакомку за шкирку, чтобы как следует встряхнуть, но она лишь тряслась от страха и гнева и рассматривала женщину, которая сидела с ней под кустом и вид имела самый восторженный.
— Я Фаруха, — представилась она. — Добро пожаловать в мой дом, хоть ты и не стучалась и помяла мою лекарскую грядку, и вообще… Но все равно добро пожаловать, кем бы ты ни была.
— Я Северянка, — выдавила Таня имя, которое дала ей Росси.
Росси! Как она там? Досталось ли ей от Амина или от того строгого мужчины? Может быть, они даже поколотили ее, с этих дикарей станется. Непрошенное чувство вины заставило скривиться, сделало все происходящее еще более запутанным и невыносимым. Но что было ей, Тане, делать? Позволить отвезти себя туда, куда задумал Амин, и даже не попробовать спасти свою жизнь? Нет, это было совсем не в ее характере. Рядом раздался тихий перестук: это девушка достала откуда-то камушки и принялась их перебирать, что-то нашептывая. Взгляд ее при этом был устремлен вперед, на темный стену дома. Этот стук, и шепот, и лицо незнакомки — все вместе это было настолько жутко, что мурашки побежали по коже.
— Что ты делать? — не выдержала Таня.
— Сижу вместе с тобой на моем базилике, — пожала плечами Фаруха. — Жалко травку, — вздохнула и снова уставилась вперед, перебирая свои камушки, стуча ими друг о друга: тук-тук-тук. Таня решила, что не будет обращать внимания на странное соседство и постаралась сосредоточиться на том, что происходило за забором.
Голоса звучали все реже и дальше, а собаки принялись заливаться с новой силой. Не выдержав, кто-то из местных жителей вышел из дома и заорал в темноту, преследователи ответили ему тем же. Перебранка быстро закончилась, и снова воцарилась тишина, редко нарушаемая лаем или далекими голосами, да под ухом раздавалось тук-тук-тук. Таня и представить не могла, насколько навязчивым и невыносимым может быть такой невинный звук.
— Хватит! — не выдержав, наконец зашипела она.
— Знаешь, мне очень интересно сидеть здесь с тобой, но может быть, пойдем в дом? — с непонятной радостью спросила Фаруха, указывая на свое темное жилище.
Таня поднялась и опасливо выглянула на улицу. Никого не было видно. А Фаруха уже цеплялась за ее рукав, тянула прочь. И Таня поддалась, последовала за странной женщиной к темному провалу, где должна была быть дверь, в негостеприимное нутро ее дома.
Фаруха выбила кресалом искру, зажгла свечу. Маленький храбрый огонек прогнал тьму, его отблески заплясали по закопченным стенам. Пока Фаруха о чем-то еще по-хозяйски хлопотала, Таня принялась осматриваться. Этот дом, и без того небогатый, явно пережил пожар. Его стены покрывала копоть, крыша провалилась, и обгорелые деревяшки были все еще сложены на полу, а вместо них была натянута ткань, просевшая огромным пузырем. Вокруг вырубленных окон остались черные следы огня, что вырывался наружу. Пол покрывала прелая солома, которая неприятно проваливалась при каждом шаге. Посередине единственной комнаты стоял стол, рядом с ним — колченогий табурет, в углу жалась низенькая печка с заслонкой на одной петле, вместо кровати был тюк, набитый соломой. После огромных зал Амина, фонтанов, подушек и фресок нищета Фарухи была, как удар мешком по голове. Она поражала в самое сердце, и Таня не могла поверить, что кто-то способен жить в таких условиях. Почему ей никто не поможет? Ведь нельзя, нельзя человеку жить вот так, почти как скотине.
Вот рту стало горько, и она обернулась, чтобы сказать что-то Фарухе, она сама еще не решила, что именно, когда женщина переставила свечу, и Таня заметила, что копоть на стенах покрыта письменами. Таня подошла ближе. И верно, на черной саже кто-то прямо пальцем выводил знаки, скорее всего, буквы, которые складывались в слова. Таня ходила от одной стене к другой, со смутным беспокойством вглядываясь в необычные письмена, пока голос над самым ухом не заставил ее подпрыгнуть:
— Это я писала. У меня просто нет бумаги, а я хотела, чтобы кто-то однажды узнал мою историю, — и столько боли было в ее словах, что Таня удивленно обернулась. Отблеск свечи упал на лицо Фарухи. Она оказалась моложе, чем Таня себе представляла, но неведомое несчастье и бедность навсегда изменили ее. У рта и на лбу залегли горестные складки, которые становились более явными, когда Фаруха смотрела на свои стены, а кожа была тонкой, серой и обвислой. И вдруг выражение муки исчезло, ему на смену пришла пугающая радость:
— У меня же гостья, а я совсем забыла о радушии! Прошу простить мне мою вопиющую грубость. Хочет ли моя гостья чаю?
Она сбивала с толка, эта Фаруха, будто в одном теле уживалось сразу несколько персонажей, и тот, что сейчас был перед Таней, выражался так витиевато, что Таня почти ничего не поняла.
— Чай? Вы будете чай? — услужливо повторила она и вдруг разразилась неудержимым смехом, до слез, до икоты. — У меня же нет чая! Вот я дуреха, нет никакого чая!
