Спустя некоторое время двери храма распахнулись, запахло чем-то сладким, и прихожане один за другим стали спускаться по трем ступенькам и расходиться в разные стороны. Таня посмотрела на бездомных. Они никуда не двигались, ждали, будто знали что-то. Через несколько минут на пороге храма возникла женщина в темно-коричневой рясе и с покрытой головой и что-то громко сказала нищим. Те засуетились, задвигались, распространяя вокруг себя неприятные ароматы. Они стонали, кряхтели, но находили в себе силы подняться и пройти в храм, куда их пригласила служительница. И Таня, подчиняясь странному порыву, последовала за ними.
В храме было тепло, по бокам небольшого зала горели два камина. Пахло воском и едой. Простые скамьи стояли напротив алтаря, на котором была установлена скульптура мужчины в рясе, и его шею украшал венок из сухих цветов. Вдоль стен были установлены столы, куда сейчас служащие ставили тарелки с простой едой. Бездомные, словно изголодавшиеся псы, кинулись к еде, ругаясь, толкаясь, роняя угощение на пол. Женщины едва успели отскочить, и хоть еда в их котлах еще осталась, снова соваться к столам они не решились.
Таня стояла поодаль, прижав руки к горлу. Она не была готова к увиденному. Человек, которому полагалось быть венцом творения природы, представал перед ней грязным, низменным животным, которое не ест — жрет. Таня не могла заставить себя подойти и присоединиться к своеобразному завтраку, найти себе места среди этих нищих, которые вместе с деньгами и кровом потеряли что-то невообразимо более важное.
— Вы не откажете? Кажется, вам не хватает еды.
Таня услышала тихий мягкий голос и с удивлением обернулась. Перед ней стоял невысокий человек в грязном красно-синем костюме с пышными полосатыми штанами и бархатным камзолом. Голову его венчала некогда ярко-красная, а сейчас скорее коричневая шляпа с облезлыми перьями. Бледно-голубые выпученные глаза ласково смотрели на Таню, в них вспыхнули огоньки восхищения, и влажные полные губы растянулись в улыбке, стоило ему увидеть Танино лицо в анфас. В руках он держал тарелку с разварившимися овощами, которые давали беднякам.
— Ох, тэсса… Вы прекрасны, вам говорил кто-то об этом? Конечно, говорили! Я счастлив, счастлив.
Таня смотрела на него с подозрением. Не понимая его слов, она ожидала подвоха даже в этой открытой улыбке, а если бы вдруг поняла, то решила бы, что он издевается. В конце концов, вокруг не происходило ничего, чему стоило бы улыбаться.
— Я Трошер, — мужчина склонил голову и хотел было протянуть руку для локтепожатия, но вспомнил, что в руках у него тарелка. Он посмотрел на разваренные овощи, словно видел их впервые. — Как неудобно… матушка бы не одобрила. Возьмите мой завтрак! — он протянул тарелку Тане. — Я поел совсем немного, с краю. Честно!
В тот момент Таня почувствовала, что ее голод еще не так ужасен, что есть еще много стадий, через которые она готова пройти, прежде чем принять тарелку от иномирского бездомного с блестящими губами. Поэтому она замотала головой и отступила, бросила отчаянный взгляд на стол, на котором простая еда таяла, как снег под апрельским солнцем. И когда Таня смогла завладеть парой ложек рагу, ей достались уже самые поскребки, чуть подгорелые, с большим количеством сока, совсем не соленые, но оттого не менее желанные. Более того, это была едва ли не самая вкусная еда, какую ей приходилось пробовать за последнее время, даже воспоминания о воздушных кунжутных булочках померкло перед простыми овощами. Таня вернула тарелку на стол, поблагодарила служащую храма и хотела было поскорее уйти, но та больно вцепилась ей в руку:
— Куда это ты собралась? Брат наш Единый дает кров и еду только тем, кто трудится, — она окинула Таню строгим взглядом, — честно. Сейчас мы совершим молитву, а потом придет время работы.
