К тому моменту, когда день сменился густыми влажными сумерками, Росси просыпалась всего дважды. Она просила воды, извинялась и снова засыпала, оставляя Таню страдать от безделья в одиночестве. Мана больше не приходила, несмотря на обещание, вместо нее обед принесла недружелюбная девица, которая пожалела даже одного слова для пленниц, только поставила доску с тарелками на пол да сверкнула злыми глазами. Таня сидела, прислонившись к крупным бревнам, из которых была сложена внешняя стена, и дремала, слушая глухие голоса. Снаружи происходило что-то большое и радостное. Люди громко разговаривали, смеялись, ругались, чем-то стучали, один раз даже запустили чем-то в стену временного Таниного пристанища, и она почему-то вспоминала масленицу, столб, клетку с петухом наверху и большое чучело Зимы.
Прежде чем спрятаться в лесу, солнце бросило прощальный луч в полупустую комнатку, окрасив ее и пузырь в тревожно-красный, а потом стало темно. По ощущениям Тани, было около семи часов, до сна оставалось еще много времени, но делать было нечего, и она решила лечь. В этот момент дверь приоткрылась, и в проеме появилось радостное лицо Маны.
— Эй, драконова женщина! — зашептала она.
— Я Татьяна.
— Татана, пойдешь со мной на праздник?
Таня с сомнением посмотрела в темноту, туда, где под серой простыней лежала Росси. Оставлять подругу одной было страшно.
— Да ничего с твоей товаркой не случится! Пойдем, когда ты еще увидишь Мабон? Драконы глупые и ничего не смыслят в праздниках, — Мана быстро нырнула в комнату. Она кинула Тане теплый тулуп, схватила ее руку своей, широкой и горячей, и потащила прочь из темной скуки. — Пойдем же!
— Какое дело ты имеешь до меня? — Таня шла будто нехотя, не понимая, стоит ли ей принимать участие во внезапном празднике. — Почему хочешь давать радость?
— Я хочу доказать, что мы лучше, чем дракон! — широко улыбнулась Мана и распахнула входную дверь прямо в праздник.
“Я это и так знаю”, — успела подумать Таня перед тем, как Мабон обрушился на нее светом, и шумом, и запахами.
Поляна перед домом превратилась в сцену, на которой разворачивалось яркое действо. Оборотни вытащили сюда столы и заставили их яствами, которые умопомрачительно пахли, блестели жирными боками, истекали густым соком. По периметру поляны стояли столбы, и фонарики, висевшие на них и между ними, качались на ветру и заливали светом все вокруг. В центре, обложенный камнями, взмывал в черное небо огромный костер, он тянул свои желто-красные руки к далеким недоступным звездам, к столам, стульям и столбам и не мог дотянуться, злился, метался и ревел. В стороне на деревянном возвышении расположился небольшой оркестр, который играл веселые мелодии, а легкая девчушка, так непохожая на оборотней-волков маленькой фигуркой, танцевала, и яркие ленты, привязанные к рукам и ногам, взмывали в воздух, извивались змеями. А вокруг смеялись, пили, веселились оборотни. Некоторые оставались людьми, другие превратились в животных, и были здесь не только волки, но и медведи, олени, лисы и даже зайцы. Таня выходила в звездную стылую ночь, а оказалась вдруг в самом центре яркой и немного страшной сказки, и звери вокруг гоготали, плясали и радовались.
— Сегодня день второй жатвы, — Мана жарко дохнула ей в ухо, — и мы благодарим Мудру за урожай и молим, чтобы следующий год тоже был щедрым.
— Я не понимаю, — закачала головой Таня: шум вокруг поглощал целые куски слов.
— Веселись! — вскинула полные руки девушка. — Ешь, пей. Благодари!
Незнакомый оборотень, пробегавший мимо, подхватил ее за талию, сжал ее руку в своей и под бодрую мелодию умчал прочь. Мана засмеялась, запрокинув голову, и скрылась среди веселящихся гостей. Таня осталась одна. Она отошла всего на пару шагов от дома, и оказалась на празднике и одновременно вне его, странная гостья, которая не понимает, не чувствует, только таращится по сторонам, как рыбина, выкинутая на берег.
— Чувствуешь себя неуютно?
Голос, раздавшийся над ухом, показался сладким, как сам сахар, даром что принадлежал мужчине. Таня обернулась и увидела совсем рядом молодого парня с длинными рыжими волосами и в цилиндре. Он подчеркнуто не смотрел на нее, в желтых глазах плясали огни Мабона, но красивые губы изгибались в игривой улыбке, будто он знал, насколько прекрасен, и милостиво позволял любоваться собой.
— Я могу тебе помочь, — парень повернулся к ней, и глаза его из-под прикрытых век посмотрели долго и томно. Продолговатые, медово-желтые, они искрились насмешкой и были воплощением запрещенной сладости. Он протянул руку в белой перчатке, и в ней будто по волшебству оказался простой кубок с золотистой жидкостью. — Лучший мед во всем Доле. Попробуй.
