– Теперь мне не только плохо, но еще и неловко. Ну прекрасно. Спасибо.
– У меня и так желания работать не было. Если уж на то пошло, это я должен испытывать угрызения совести, потому что использовал тебя в качестве алиби. – Я улыбнулся, надеясь, что это поможет ей расслабиться.
Какого-то подобия улыбки в ответ я все-таки дождался. Ее взгляд скользнул по приоткрытой двери на кухню.
– Что твоя семья? Они наверняка гадают, что такое со мной произошло. Ты не думаешь, что мне бы надо…
– Тебе не надо, – перебил я ее. – Никто не ждет никаких объяснений или оправданий, окей?
– Но Марлен…
– По поводу моей мамы не беспокойся. Можем позже с ней поговорить.
– Можем?
– Можешь. Как захочешь. Но как только она опять начнет свои расспросы, я приму меры.
– Хорошо… – Я видел, как она подняла и опустила плечи под одеялом, как глубоко вздохнула.
– Хочешь пить?
– С удовольствием.
– Воды? Чая? Чего покрепче? Могу сделать тебе горячий шоколад. – В ответ на последнее предложение в ее глазах что-то загорелось.
Но она отказалась.
– Нет, не суетись. Я выпью воды.
Я встал и пошел в кухню, где обнаружил маму, она с обеспокоенным видом стояла в дверях.
– С ней все в порядке?
Я кивнул, хотя честнее было бы сказать, что не знаю.
– Я могу что-то сделать? – шепотом спросила мама.
Я открыл холодильник, вынул пачку молока и, понизив голос, ответил:
– Ей это все неприятно. Было бы лучше не лезть к ней сейчас.
Мама с пониманием кивнула и показала на кастрюлю, в которую я наливал молоко.
– Для Алисы?
– Сделаю ей горячий шоколад, – объяснил я, на что мама отодвинула меня от плиты.
– Дай я. Я принесу вам чашки.
– Не надо, мам.
– Но я хочу, а ты давай-ка быстренько… Не оставляй ее одну надолго.
Я благодарно сжал ей руку, взял бутылку с водой, два стакана и вернулся к Алисе. Она сняла одеяло с плеч и накрыла им колени. Когда я сел рядом, она и мои ноги закутала. Я придвинулся чуть ближе, налил воды и предложил ей. Когда она поднесла стакан к губам, я заметил, что рука еще дрожит. Не так сильно, как за столом, но, кажется, Алиса – что бы это ни было – так и не пришла в себя окончательно.
Все ли с ней в порядке? Ответ я пытался найти в ее взгляде. Меня не отпускало ощущение, что тут скрывается что-то серьезное, у меня в голове крутились самые разные сценарии. От тяжелой болезни до бывшего дружка-насильника, который ее преследует.
– Не смотри так, – нарушила она тишину и поставила стакан на пенек возле скамейки.
– Как – так?
– Как будто я на исповеди и сейчас расскажу о смертельной болезни или чем-то таком. Я не больна.
Я не сдержал вздох облегчения.
– Ты правда так подумал? – Она удивленно взглянула на меня.
Я открыл рот, чтобы ответить, но тут постучали в дверь. Мы с Алисой одновременно оглянулись туда, где стояла моя мать, призывно поднимая поднос с двумя чашками и тарелкой с печеньем. Она не вышла на террасу. Наверное, чтобы не мешать. Я быстро встал и с благодарностью взял поднос.
– Только не говори, что твоя мама нам еще и шоколад с печеньками приготовила.
– Ну так и есть, хотя сделать напиток – моя идея, – признался я.
– Но воды вполне бы хватило.
– Понятное дело. Но ты так посмотрела, когда я упомянул
– Ну хорошо. Я люблю шоколад. Но не надо было для этого напрягать маму. Мне теперь неудобно.
– Я ее не напрягал. Она выгнала меня из кухни, и ты должна радоваться, потому что ее горячий шоколад – к своему неудовольствию, я как бармен должен это признать, – лучше, чем мой. – Я снова подсел к Алисе, потеснив ее под одеялом. – А печеньки вчера бабушка напекла, – продолжил я, ожидая, что Алиса порадуется, но у нее вдруг задрожал подбородок.
– Господи… У тебя такая чертовски замечательная семья. – Она не смогла произнести фразу до конца и всхлипнула, и это совершенно сбило меня с толку. Почему она плачет при виде моей семьи?
– Ключевое слово чертовски или замечательная? – пошутил я, чувствуя абсолютную беспомощность.
– Замечательная.
– Сказать им, чтобы прекратили?
Господи, какой бред я несу. Обнять бы ее, но я боялся, что она не захочет.
Она покачала головой.
– У тебя чудесная семья, Симон. Такая добросердечная, милая и веселая, и такая, какой… какой нет у меня, – призналась она. От эмоций в ее больших голубых глазах у меня ком встал в горле, почти вызвав боль. Она нетерпеливо смахнула с лица слезы. – Теперь я еще и разревелась в твоем присутствии. Прости.
– Да за что? Я же тот тип, который на сеансе тату свалился в обморок. – Я произнес это и тут же пожалел. Ей сейчас не до легкомысленных фраз. Меньше всего мне хотелось высмеивать и ситуацию, и состояние Алисы. – То есть если тебе нужно поплакать, все нормально. Если поговорить – тоже. Как ты захочешь, хорошо?
Она повернулась ко мне, одну ногу положила на скамейку, я последовал ее примеру, теперь наши колени плотно соприкасались.
