– За столом… – начала она и принялась хватать ртом воздух, – когда вы все так беззаботно смеялись, и вообще… Все это… Еда, то, как вы со мной обходились, как будто я часть семьи, и как вы общаетесь друг с другом… Ты с Норой. Ваши родители с вами и… – Ее голос потух, и она прошептала: – Твоя мать с тобой… Мне напомнило это… что моей мамы больше нет. И что виновата в этом я. – Ее слова, особенно последняя фраза, болезненно отозвались в застарелой душевной ране.
– Когда это случилось? – осторожно спросил я, слегка оцепенев от столкновения с прошлым. Потому что это чувство самоедства по поводу смерти человека было мне знакомо, и я надеялся, что Алиса ему не поддастся. В отличие от меня.
– Десять лет назад, но бывают дни, когда кажется, что вчера.
Вопрос о том, что именно произошло, вертится у меня на языке. Но я не хочу давить и помалкиваю. Как и о боли и воспоминании о моем брате, которого я никогда не знал.
– Я думаю, особой разницы нет. У сердца чертовски хорошая память, когда речь идет о боли, потере и тоске.
Алиса кивнула:
– Проклятое слоновье сердце.
– Слоновье сердце… – пробормотал я про себя; мне понравилось сравнение.
– Раньше мне труднее всего было справляться с воспоминаниями, которых больше нет.
Я вопросительно посмотрел на нее.
– Как это, когда мама обнимает тебя, – тихо объяснила она, и мне еще больше захотелось обнять ее саму. Обнимать ее до тех пор, пока она не успокоится. Как будто у меня или у кого-то другого были силы залечить эту рану.
– Если когда-нибудь захочешь об этом рассказать, просто вслух подумать о том, что ты помнишь или не помнишь… Не знаю, поможет ли это, но я готов тебя выслушать. Я, правда, не такой уж мастер говорить о таких вещах. Но там, где нужно слушать, я профи.
– Это точно. – Слабая, еле уловимая улыбка промелькнула на ее лице. – И как же ты с этим справляешься?
Я окаменел, не хотелось говорить о том, как я мог спасти моего брата. Откуда она знает?..
– Как справляешься с потерей? – повторила Алиса, и я меня отпустило.
– Спорт. Начал заниматься силовой тренировкой и боксом. Потом стал бегать. Любые упражнения на выносливость проветривают голову. До сих пор. Раньше я перегибал палку, потому что эмоциональная боль, – я показал на грудь, – не уходила, и тогда я заглушал ее физической болью. – Я умолчал, что часто напивался до потери сознания и провоцировал драки. То же самое и с моей фазой ненависти к себе, когда я, чтобы забыться, принимал наркотики.
– И поэтому ты изучаешь спортивные науки? – сложила она два и два.
Я кивнул.
– Не могу представить свою жизнь без спорта. Мне чертовски трудно вытерпеть эти несколько недель перерыва из-за татуировки.
– Понимаю. У меня та же история с искусством. И с учебой. Хотя учебы могло и не быть.
– Почему?
– Потому что, во-первых, я как идиотка потеряла свое художественное портфолио незадолго до окончания срока подачи заявок…
– О, нет.
– И еще потому, что я вообще-то не собиралась больше рисовать. После смерти мамы я три года отвергала все, что мне напоминало о ней. В первую очередь фото, но и рисование тоже. Но в какой-то момент заметила, что воспоминания о ней поблекли, что я стала забывать ее лицо, и тогда я нарисовала ее портрет. И… – она опять улыбнулась, взгляд стал ностальгическим, будто она мысленно рассматривала старое фото, – я ощутила, как хорошо это действует, это была моя с ней связь. С тех пор я целыми днями только и рисовала маму. Во всевозможных вариантах. Один из таких рисунков я набила себе в качестве татуировки в
– И? Он закрыл глаза на твой возраст?
– Ага, оба глаза. И когда год спустя, мне уже тогда исполнилось семнадцать, я пришла к нему наниматься на работу, он повел себя строже. Да и понятно. Потому что тату-мастеру недостаточно просто хорошо уметь рисовать. Я спросила у него, что мне нужно уметь, чтобы он меня взял через год на работу. Ну и… – Она пожала плечами. – Четыре года спустя я делаю тату парню с единорогом.
Я рассмеялся.
– Блин. С этой печатью мне теперь ходить вечно, да?
– Благодаря мне. – Веселый огонек прогнал тусклую печаль из ее глаз. – За это надо выпить.
– Горячий шоколад, наверное, стал прохладным шоколадом. – Я скривил лицо. – Сделать новый?
Она замотала головой, взяла свою чашку, мы чокнулись, глядя друг другу в глаза.
– Знаешь что? – улыбнулась она, отпив какао. – Я рада, что ты наколол себе единорога.
Я широко улыбнулся.
– Окей… если ты тем самым хочешь сказать, что я тебе супер нравлюсь и что ты понятия не имеешь, как прожить следующие шесть недель без меня, я подпишусь под каждым словом.
Она закатила глаза.
– Даже если и так, после такого самовлюбленного спича я в этом хоть убей не признаюсь.
