— На другой день, сэръ, — отвчалъ Джо, глядя на меня такъ, какъ если бы я находился за версту отъ него, — я вымылся и пошелъ къ миссъ Гавишамъ; она сказала мн: „М-ръ Гарджери, вы переписываетесь съ м-ромъ Пипомъ?“ Такъ какъ я получилъ одно письмо, то и могъ сказать: да. — „Ну, такъ напишите ему, — сказала она, — что Эстелла вернулась домой и желала бы его видть“.
Я чувствовалъ, что лицо мое вспыхнуло, когда я взглянулъ на Джо. Пожаръ этотъ произошелъ оттого, что, знай я раньше о причин его прізда, я былъ бы къ нему радушне.
— Когда я вернулся домой, — продолжалъ Джо, — и попросилъ Бидди написать вамъ письмо, она сказала: „Я знаю, онъ былъ бы радъ выслушать эту всточку отъ васъ самихъ, теперь праздничное время, вы хотите его видть, — създите къ нему!“ Я кончилъ, сэръ, — сказалъ Джо, вставая со стула, — а теперь, Пипъ, желаю теб всякаго благополучія и все большаго и большаго.
— Но неужели ты уже уходишь, Джо?
— Да, ухожу.
— Но вернешься къ обду, Джо?
— Нтъ, не вернусь.
Глаза наши встртились, и весь „сэръ“ растаялъ въ его мужественномъ сердц, когда онъ подавалъ мн руку.
— Пипъ, дружище, жизнь состоитъ изъ прощаній и разставаній, если можно такъ выразиться; и одинъ человкъ — кузнецъ, другой — золотыхъ длъ мастеръ, а третій — мдникъ. Имъ нельзя жить вмст, и они должны разставаться, и съ этимъ надо помириться. Если кто и былъ виноватъ сегодня, такъ это я. Ты и я не должны встрчаться въ Лондон и нигд иначе, какъ частнымъ образомъ, по семейному и какъ подобаетъ двумъ друзьямъ. Не потому, чтобы я былъ гордъ, но потому, что я хочу поступать, такъ какъ слдуетъ, ты больше не увидишь меня въ этомъ плать. Я дуренъ въ этомъ плать. Я дуренъ, когда я не въ кузниц, не въ кухн и не въ болотахъ. Я не покажусь теб такимъ дурнымъ, когда ты представишь себ меня въ моемъ кузнечномъ одяніи, съ молотомъ въ рукахъ или хотя бы даже съ трубкой. Я не покажусь теб такимъ дурнымъ, если ты вздумаешь когда-нибудь повидать меня и придешь, заглянешь въ окно кузницы и увидишь Джо-кузнеца за старой наковальней, въ старомъ прожженомъ фартук, за старымъ дломъ. Я очень тупъ, но, кажется, сегодня кое-что понялъ. А теперь благословеніе Божіе надъ тобой, дорогой Пипъ, дружище, благословеніе Божіе надъ тобой!
Я не ошибался, воображая въ немъ такое благородство сердца. Какое бы ни было на немъ платье, а оно такъ же не могло отнять у него чувства собственнаго достоинства, какъ и помшать ему войти въ царствіе небесное. Онъ тихонько поцловалъ меня въ лобъ и ушелъ. Тутъ только что я опомнился, бросился за нимъ и сталъ искать его въ сосднихъ улицахъ; но онъ уже скрылся.
Ясно было, что я долженъ завтра же отправиться въ свой родной городъ, и въ первомъ порыв раскаянія для меня было ясно, что я долженъ остановиться у Джо. Но, когда я взялъ мсто въ почтовой карет и създилъ къ м-ру Покету и вернулся обратно, то сталъ думать иначе и сталъ измышлять предлоги для того, чтобы остановиться у «Синяго Вепря». Я стсню Джо, уврялъ я самъ себя, меня не ждутъ, и постель мн не приготовлена, я буду далеко отъ миссъ Гавишамъ, а она требовательна, и это можетъ ей не понравиться. Изъ всхъ обманщиковъ въ мір величайшіе — это самообманщики, и такими вздорными предлогами я обманывалъ самого себя. Это странно, но врно. Я взялъ себ мсто въ карет, которая отправлялась посл полудня, и такъ какъ была зима, то я не могъ пріхать въ городъ раньше вечера, когда уже стемнло. Въ т времена было въ обыча возить осужденныхъ на каторгу преступниковъ въ почтовыхъ каретахъ. Такъ какъ я зналъ объ этомъ, то не очень удивился, когда Гербертъ, встртивъ меня во двор, сказалъ, что со мною дутъ два каторжника. Но у меня была причина еще съ дтства физически содрогаться при слов каторжникъ.
— Вамъ это не непріятно, Гендель? — спросилъ Гербертъ.
— О, нтъ.
— Мн показалось, что вы ихъ не любите.
— Не стану уврять, чтобы я любилъ ихъ, да, вроятно, и вы также не чувствуете къ нимъ особенной любви. Но мн все равно, что они тутъ.
— Смотрите! вотъ они, — сказалъ Гербертъ. — И какое это тяжелое и унизительное зрлище!
Должно быть, они только что угощали своего стража, потому что вс трое шли, утирая ротъ руками.
Оба каторжника были прикованы руками другъ къ другу, а на ногахъ у нихъ были кандалы хорошо знакомаго мн образца. И одежда ихъ была мн тоже хорошо знакома. Стражъ ихъ былъ вооруженъ парой пистолетовъ и держалъ кистень подъ мышкой. Одинъ изъ каторжниковъ былъ выше ростомъ и толще другого, но одежда его была уже и короче. Я тотчасъ же узналъ его прищуренные глаза. Предо мной стоялъ человкъ, котораго я видлъ въ кабачк «Трехъ веселыхъ лодочниковъ» и который прицливался въ меня изъ невидимаго ружья.
