— Право, не за что! — и продолжалъ свой разсказъ: — Въ то время всюду — на скачкахъ, на балахъ и въ собраніяхъ — можно было видѣть человѣка, который обратилъ свое вниманіе на миссъ Гавишамъ. Я никогда не видѣлъ его, потому что это происходило двадцать пять лѣтъ тому назадъ (раньше, чѣмъ мы съ вами родились, Гендель), но я слышалъ отъ отца, что то былъ красавецъ и очень нравился женщинамъ. Но отецъ мой положительно завѣряетъ, что только невѣжественный или ослѣпленный человѣкъ могъ принять его за джентльмена, потому что, по его мнѣнію, съ тѣхъ поръ, какъ свѣтъ стоитъ, ни одинъ человѣкъ, не будучи джентльменомъ въ душѣ, не можетъ быть джентльменомъ и но наружности. Онъ говоритъ, что никакая полировка не можетъ измѣнить дерево и сдѣлать изъ березы розовое дерево; чѣмъ больше вы полируете дерево, тѣмъ сильнѣе выступаетъ наружу его качество. Ну, хорошо! этотъ человѣкъ неотступно преслѣдовалъ миссъ Гавишамъ и прикидывался безусловно ей преданнымъ. Кажется, что до того времени она не проявляла особенной чувствительности, и она этотъ разъ сердце ея смягчилось, и она его полюбила. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что она просто боготворила своего жениха. Онъ пользовался ея привязанностью для того, чтобы занимать у нея большія суммы денегъ, и убѣдилъ ее купить у брата его долю наслѣдства — пивной заводъ (который отецъ завѣщалъ ему) за громадную сумму; онъ говорилъ ей, что, когда онъ сдѣлается ея мужемъ, то будетъ управлять пивнымъ заводомъ. Вашъ опекунъ въ то время не былъ еще довѣреннымъ лицомъ миссъ Гавишамъ, и она была слишкомъ горда, чтобы слушаться чьихъ-нибудь совѣтовъ. Родственники ея были бѣдны и корыстолюбивы, за исключеніемъ моего отца; онъ былъ тоже бѣденъ, но не завидовалъ чужому богатству. Онъ одинъ рѣшился предостеречь ее, говоря, что она слишкомъ много дѣлаетъ для этого человѣка и слишкомъ ему довѣряется. Но она, вмѣсто того, чтобы послушать его совѣтовъ, выгнала отца изъ своего дома, и отецъ послѣ того не видѣлъ ее ни разу.
Мнѣ припомнились слова миссъ Гавишамъ: «Матью придетъ повидаться со мной, когда я буду лежать на этомъ столѣ», и я спросилъ Герберта, отчего его отецъ такъ ожесточенъ противъ нее.
— Онъ не ожесточенъ, — отвѣчалъ онъ, — но не можетъ итти къ ней, потому что она сказала, будто онъ самъ надѣялся попользоваться отъ нея деньгами; поэтому ему и теперь неловко итти къ ней, не только ради себя, но и ради нея. Но вернемся къ нашему разсказу. День свадьбы былъ назначенъ, подвѣнечное платье готово, гости были приглашены. Наступилъ часъ вѣнчанья, но женихъ не явился. Онъ написалъ ей письмо…
— Которое она получила, — перебилъ я, — когда одѣвалась къ вѣнцу? Въ восемь часовъ двадцать минутъ?..
— Какъ разъ въ это время, — сказалъ Гербертъ, — и на этомъ часѣ она остановила всѣ свои часы. Что было въ этомъ письмѣ, кромѣ того, что оно разстроило свадьбу, я не могу сказать вамъ, потому что самъ его не читалъ. Когда она поправилась отъ тяжкой болѣзни, постигшей ее, она весь домъ оставила въ томъ запустѣніи, въ какомъ вы его застали, и съ тѣхъ поръ никогда не видѣла дневнаго свѣта.
— Вотъ и вся исторія? — спросилъ я, помолчавъ, въ раздумьи.
— Вотъ все, что мнѣ извѣстно; по правдѣ сказать, я самъ только догадался, что такъ было дѣло, потому что отецъ всегда избѣгаетъ говорить объ этомъ событіи; когда миссъ Гавишамъ пригласила меня къ себѣ, онъ тоже ничего не сказалъ мнѣ, кромѣ общихъ совѣтовъ. Но я забылъ объ одномъ. Полагаютъ, что человѣкъ, которому она такъ не кстати довѣрилась, дѣйствовалъ въ согласіи съ ея своднымъ братомъ; что между ними былъ заговоръ, и что они дѣлили барыши.
— Удивляюсь, почему онъ не женился на ней, чтобы завладѣть всѣмъ ея имуществомъ.
— Онъ могъ быть уже женатымъ, и кромѣ того братъ ея надѣялся, что горе можетъ убить ее, — отвѣчалъ Гербертъ.
— Что сталось съ ея братомъ и невѣрнымъ женихомъ? — спросилъ я, послѣ небольшого молчанья.
— Они падали все ниже и ниже, пока совсѣмъ не погибли.
— Живы ли они теперь?
— Не знаю.
— Вы только что сказали, что Эстелла не родня миссъ Гавишамъ, но усыновлена ею. Когда именно?
Гербертъ пожалъ плечами.
— Эстелла у ней съ тѣхъ поръ, какъ я познакомился съ миссъ Гавишамъ. Больше я ничего не знаю. А теперь, Гендель, поймите разъ и на всегда: все, что я знаю о миссъ Гавишамъ, и вы теперь знаете.
— И все, что я знаю, и вамъ также извѣстно, — возразилъ я.
— Вполнѣ вѣрю. Поэтому между нами не можетъ быть ни соперничества, ни недоразумѣнія. А что касается условія, которое поставлено вамъ для успѣха въ жизни, а именно: что вы не должны разспрашивать или допытываться узнать о томъ, кому вы обязаны перемѣной въ вашей судьбѣ, то можете быть увѣрены, что объ этомъ никто не скажетъ вамъ ни слова, по крайней мѣрѣ въ моей семьѣ.
Онъ сказалъ это осторожно, ради того, чтобы я понялъ, что вопросъ этотъ поконченъ между нами; я могъ идти безъ боязни въ домъ его отца. При этомъ онъ такъ взглянулъ на меня, что я понялъ, что онъ такъ же увѣренъ, что миссъ Гавишамъ моя благодѣтельница, какъ и я самъ.
