Прыжов одним глотком допил свою кружку, налил, причмокивая, вторую и поторопил Вову, — пейте, как-никак, на родину вернулись. Веселие руси есть питии… А впрочем, гнусная ложь. Спаивают, травят народ. В скотов превращают, князьки да святые-то.
Вова выпил. Происходящее стало забавлять его. «По-крайней мере, довольно познавательно» — подумал он.
— Вы атеист?
— Конечно, — удивился Прыжов, — а вы что, из богомольцев? Вот уж не ожидал.
— Я агностик, — глотнув еще, храбро отвечал Вова, — и по-моему, это единственная разумная позиция.
— Зато не слишком принципиальная, — злобно ответил Прыжов, но тут же поправился, — простите. Уже три дня не ем, не сплю, только пью без продыху.
— Ничего, — кивнул Вова, — простите, у вас табаку не найдется? — задал он давно мучивший его вопрос.
— Конечно, угощайтесь, — обрадовано засуетился Прыжов, резкими, быстрыми движениями — будто комаров давил — захлопал себя по карманам, ничего не нашел, встал, сел и сказал, — кончился, кажется.
Вова глядел на него во все глаза. Как то подобное поведение не вязалось с благородным девятнадцатым веком. «Впрочем, да, я же дворянин и помещик», — вспомнил он, — «А Прыжов так, разночинец. Пакость какая, хорошо, у нас такого нет давно».
— Тоже вот, и табаку теперь не достать, — пожаловался Прыжов, — да… А вы, простите, к нам по делу? Или так-с, посмотреть на родные пенаты?
Вова, которого Нечаев ни о чем не предупреждал, только пожал плечами, — сам пока не знаю.
— Именье думаю заложить, — вспомнил он.
— Понятно, — ответил Прыжов и надолго замолчал.
Вова выпил, украдкой покосился на Нечаева. Тот теперь уж не клал руку на плечо собеседнику, не склонялся к нему и не убеждал, а сидел, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, и со скептической улыбкой слушал юношу, горячо и безнадежно то ли просящего, то ли грозящего. Нос у бледного юноши раскраснелся и даже с Вовиного места было видно, как трясутся у него руки.
Наконец Нечаев встал и, так и не сказав ни слова на долгий монолог собеседника, и даже не попрощавшись, пошел к дверям. Юноша вскочил было из-за стола, но тут же безнадежно опустился на лавку. Выудил из кармана портсигар, долго не мог прикурить, наконец задымил, сбрасывая пепел прямо в тарелку перед собой и как-то странно, буквой «о» улыбаясь.
Вова довольно долго думал, прилично ли будет подойти к нему и спросить папиросу, но тут юноша встал, подошел к хозяину и, пихнув подмышку полученную от него бутыль, сам направился к Вовиному столу.
— Здравствуйте. Я Орлин, Владимир Сергеевич. Гляжу, вы смотрите, а подойти не решаетесь, — с фальшивой — и явно дававшейся с трудом — развязностью сказал он, — бросьте это все. Нас здесь ровно двое дворян, причем не только на кабак, но и, считай, на весь город.
Прыжова, глядевшего на юношу со сладострастной злобой, он как бы не замечал и обращался исключительно к Вове, — вы ведь Ольницкий, Евгений Васильевич?
— Да, — начиная входить во вкус, ответил Вова, — угостите папиросой.
Юноша протянул ему раскрытый портсигар, — держите. Ах, как я соскучился по разговору. А то эти хамы, — он покосился на Прыжова, — или лебезят, или наглеют. И, туда же, лезут в революцию.
Прыжов, сидевший до этого в угрюмом молчании, казалось, только и ждал подобного, — вы! Подлец, мразь, кровосос! Как вы смеете! — он даже слюной брызгал.
— Ну, ну, давайте же стреляться, — в его голосе слышались просительные нотки, — давайте стреляться, если вы придаете какое-то значение своему позорному дворянству!
Владимир Сергеевич, был, очевидно, испуган этой истерикой и сердито отвечал, — да у вас и пистолета нет! И по чину с вами стреляться не могу! Вас за оскорбление не вызывать положено, а… — он не закончил.
— Ну, что же? Что же положено? — вкрадчивым от злобы голосом спрашивал Прыжов. Он встал, громоздясь над юношей и весь дергаясь, точно в судороге. Владимир сидел в прежней позе, только все мышцы его, казалось, окаменели. Нос юноши опять покраснел, но он все же не отодвигался и не отводил глаз.
— Молчишь, — невесело сказал Прыжов. Он весь как-то обмяк и не то что опустился на лавку, а осел, как оседает сугроб весной.
— Молчишь, — повторил он, налил себе и, дергая кадыком, выпил, — ну, как с вами без революции? — спросил он у Вовы, — дворяне-дворянчики.
Вова, пораженный этой сценой, смущенный своим самозваным дворянством, глядел в стол и сосредоточенно дымил папиросой.
— Все, прощайте. Не могу больше, пойду, — сказал Вове Прыжов. Ничего в нем не было от того жизнерадостного толстяка, что встретил Вову у трактира.
Помолчали, выпили.
— Я, наверное, тоже пойду, — сказал Вова. Ему было гадко и от водки, и от духоты и темноты, а больше всего — от омерзительной сцены, свидетелем которой он стал. Он представил, как придет в свой флигелек, ляжет спать, а проснется уже в своей камере в Крестах. Вот бы!
Вова робко протолкался меж окружавших трактир мужиков и по старым следам побрел к особняку Ольницких.
На первом этаже флигелька тускло желтело окошко. Марфа не спит еще, — вяло подумал Вова. Он был невесело пьян, череп, смерзшийся от холода, сдавливал мозг, дышать было тяжело.
