— Ну, ну, разухарились. Откушайте лучше, откушайте с дороги, — старуха расставляла тарелки. Вова, конечно, не много знал о быте девятнадцатого века, но стол все же показался ему чересчур бедным. К уже имевшимся огурцам и самогону добавились: котелок с гречневой кашей, миска с рубленой свеклой и — кислая капуста. Не ел Вова уже давно, но аппетита любовно расставленные блюда не вызывали.
Он зачерпнул гречи, немного потряс ложкой над тарелкой — а то многовато получилось, съел. Греча. Самая обыкновенная греча, только несоленая. И недоваренная. Вова налил себе, выпил, закусил половинкой огурца. Нечаев неприятно хрустел капустой, глаза его весело искрились.
Старуха как-то бессмысленно, слепо суетилась между столом и печью — подходила к столу, постояв, резко разворачивалась, брала с печи какой-нибудь ножик или кружку, тупо глядела на них, ставила на место, роняла, поднимала, снова глядела, ставила, переставляла, разворачивалась было к столу, но тут же дергалась обратно. Она походила на сломавшийся автомат и смотреть на нее было тяжело и муторно.
— Успокойся, Марфа. Все сготовила, все вкусно вышло. Евгений Васильич очень довольны.
Он со значением поглядел на Вову и тот поспешно кивнул, — да. Очень вкусно.
И даже положил себе немного свеклы.
— Садись лучше, выпей с нами, посиди.
— Да, спасибо, родненький, — старуха как бы очнулась, даже голос был другой — старческий, надтреснутый, но живой, не то что прежний скрип и визг, — замаялась я что-то. Видно, время пришло, не зря домовину покупала.
Нечаев вдруг засмеялся, — вот тоже… — он икнул, жадно хлебнул самогону, — примечательно в своем роде и очень по-русски. Вы от этакого отвыкли, думаю. Лет уж десять как ждет Марфа смерти. Причем не когда-нибудь, а прямо завтра-послезавтра. Купила гроб — до этого еще копила на него чуть не с девичества — а ставить некуда. Что же, вытащила из своего закутка кровать, вместо нее, представьте — гроб, и спит в нем, — он довольно хихикнул. Говорил он как о совершенно постороннем лице, словно Марфа не была тут же с ними. Вова поглядел на старуху — та сидела, сгорбившись и, звучно причмокивая, мелкими глотками пила самогон. Странное было зрелище.
— Вот, полюбоваться можете, — и Нечаев бесцеремонно отодвинул серую занавесь. Темная стена была вся обклеена выцветшими детскими рисунками — кошки, деревья, дома под дождем. Стоял и грубый дощатый гроб. Внутри было смятое одеяло, выглядывал полосатый матрас. Подушки не было.
— Интересно, конечно, — Вова не удержался и зевнул. То ли в самогоне было дело, то ли в избытке новых впечатлений — но его неудержимо клонило в сон, — Сергей Геннадьевич, зачем я вам здесь?
Нечаев удивился, — в каком смысле, простите? Вы мне здесь незачем. То есть, конечно, если есть желание, то присоединяйтесь, работы много. А вытащил я Вас просто из сочувствия. Я ведь, знаете, в тюрьме умру.
— Знаю, — Вова попробовал свеклы, поспешно заел гречей, допил самогон.
— Вижу, не верите, — Нечаев, как будто, протрезвев, поднялся из-за стола, — пойдемте, прогуляемся. Посмотрите на Россию-матушку, — он равнодушно улыбнулся.
— Холодно.
— Я не говорил? Я Вам одежды принес на первое время. Надеюсь, с размером угадал.
Черное узкое пальто — довольно потрепанное и даже с небольшой заплаткой подмышкой — баранья шапка, шарф, великоватые ботинки, шерстяные носки и почему-то клетчатый плед.
— А это зачем? — показал на него, застегиваясь, Вова.
— Набросьте, холодно, — и, встретив недоверчивый Вовин взгляд, уверил, — так ходят, не сомневайтесь. Да и что Вам за дело, если холодно.
Вова пожал плечами и завернулся в плед.
Мутноватое зеркало показало ему какого-то незнакомого юношу с очень белой шелушащейся кожей и в живописном наряде.
Нечаев, кажется, остался доволен, — вы совершенно наш. Впрочем, мы тут как в тюрьме живем, так что все одно.
Вова промолчал.
Под темным небом тяжело и недвижно, словно бы навсегда уже, лежал молочно светившийся снег. Колючие огоньки редких звезд, фиолетовая темнота, полная таинственных силуэтов, в глубине сада. Далеко-далеко слышались высокие голоса, завораживающие, хриплые звуки гармоники.
— Вот, опять гуляем, — удовлетворенно кивнул Нечаев, — пойдемте, поглядите.
Шли, проваливаясь в глубокий снег: Нечаев широко, привычно, а Вова поминутно оступаясь и тяжело пыхтя. Башмаки, за которые он больше всего волновался, оказались непромокаемыми, но вот низ брюк мало того, что отяжелел льдом и снегом, но еще и холодил иззябшую кожу стылой сыростью, и кололся грубой шерстью.
Вспомнились вдруг ему из далекого-далекого детства серые шерстяные рейтузы, к которым точно так же приставали снежки и льдинки. Удивительно неудобная вещь! Просто как специально придумано.
Вышли наконец из сада и Вова увидел впереди чугунную ограду, а за ней — тускло-желтые огоньки и приземистые силуэты стоявших кругом людей.
