Но в материальном плане мы были все же неблагополучны. Телевизора у нас не было, например. И в садик все ходили в пуховиках, а я в облезшей шубке. И дети швырялись камнями. На прогулке. Я-то был неглупый мальчик иуже тогда предпочитал делать вид, что это игратакая. Может, с этого у меня и началось раздвоение личности… — водитель помрачнел, замолчал. Взглянул на Артема — тот, не открывая глаз, покивал. Водитель чуть улыбнулся и продолжил, — ну, вот. Телевизора у нас не было, а дети в меня камнями швырялись. Поэтому я много читал и больше всего мне нравились книги, где дети попадают в какой-нибудь волшебный мир. Чистый, ясный, юный мир. И там, кстати, возраст имел большое значение. В некоторых книгах в волшебный мир не мог попасть никто старше семи лет, в некоторых — девяти, в других — но это уж край — двенадцати. Были и такие, где в волшебный мир мог попасть кто угодно, но они мне не нравились. Я чувствовал неправдоподобие такой ситуации: взрослый — и в волшебном мире. И вот я читал книги и ждал. Вот мне стукнуло семь — и никуда я не попал. Ладно, может быть, в девять. Но вот мне девять — и все по — прежнему. Немного осталось шансов! Вот мне двенадцать — крайний срок! — водитель кое-как засмеялся и осторожно положил руку на грудь — у него заболело сердце, — а я ведь не просто ждал. Я готовился — занимался фехтованием, спортивной стрельбой из лука… Но тут уж я, конечно, все бросил. Начал курить, пить, бесцельно шляться по улицам. Девочки, конечно, появились. В общем, чушь всякая. Но учился я все равно хорошо — бог умом не обидел. Мама еще тогда говорила: «кому много дано, с того много и спросится», а я не понимал, злился. Как это так — мой ум, мои способности — и не мое? Кем-то даденное? Глупый был, жадный. Ну вот… Потом я убить себя пытался — когда школу заканчивал. Чувствовал, что дальше такой халявы не будет. Выжил, конечно. А мама сколько натерпелась… Вся квартира в крови была. Она боялась, что это я убил кого-то, а попытку самоубийства так, инсценировал. Звучит смешно, — водитель вяло улыбнулся, — а представьте, каково ей было. Потом я в вуз поступил. В СПБГУ, на дневное-очное-бесплатное. Мне-то плевать было, я в себе не сомневался. А мама очень радовалась. Ну и, конечно, выгнали меня — пил, не ходил. Слишком легко досталось. Еще до первой сессии вылетел. Редкий случай, я полагаю. Напился, конечно — как полагается. А мама просто убита была. Ведь вот, подняла, из самой нищеты вытащила — а я все бросил, мол, не нужно мне. Ну, вылетел. Работал где-то там, рассказ написал. В другой вуз поступил — уже попроще. Но опять, конечно, не учился нормально. Скучно мне стало, в революцию полез. И самое гнусное, что это для меня вроде игры было, вроде экстремального спорта. Плевать я хотел на народ, — он произнес слово «народ» с какой-то странной интонацией, не то чтобы презрительной, скорее будто бы сомневался он в самом существовании этого «народа», — на политику. Попался, отсидел десять месяцев в тюрьме и два — в закрытой психушке. Мне опять плевать было. Что там — передачи мама носит, адвокату платит, а я лежу себе, книжки читаю. За меня мама переживала. Адвокаты эти подлые… Самая подлая профессия. Я понимал ведь, что прокурор — враг, и судья — враг, и нет вообще никакого суда, а просто поймали меня враги. Но хотелось ведь верить, что хоть адвокат за нас. Правда, я уже говорил, это все мама перестрадала. А я так… Как обычно, в общем. А знаете, что мамасделала, когда я вышел? Оформила мне бесплатный пробный абонемент в фитнесс-центр на десять дней. На полноценный-то у нас денег не было… Вот такая у нас была семья, понимаете? — он взглянул на Артема. Тот спал.
Водитель сбавил скорость, одной рукой вытащил из бардачка сигареты, прикурил. Сначала он злился на спящего, но потом вздохнул и подумал, что так, пожалуй, и лучше. На окнах оседала мельчайшими капельками морось, серое бездонное небо сливалось вдали с голыми бескрайними полями.
Скрылся позади синий щит с белой надписью «Старая Русса».
Водитель толкнул Артема.
— Просыпайтесь. На следующем повороте я сворачиваю, а вам дальше, по прямой.
— Да, — Артем протер глаза, неловко хрустнул затекшей шеей, — да, спасибо.
— Не за что, — грустно улыбнулся водитель.
Артему хотелось сказать, что ему жаль, что он не слушал истории водителя, но ведь он очень устал и у него был на редкость долгий день. Или что-нибудь в этом роде. Но начать как-то не получалось, и остаток пути — до чуть покосившегося, осененного печальным запустением указателя с надписью «Грязевка» и стрелкой, указывающей на уходящую в болота и низкий, будто побитый метеоритным дождем, серый ельник, мокрую грунтовку.
— Все, — сказал водитель, — мне туда. А Русса 0 вот она.
Впереди начинались городские предместья — серые избы, печальные огороды, иззябшие сады. Вдалеке виднелись оплывающие под дождем кубы пятиэтажек. Они высадились прямо под указателем на Грязевку, и Нива, подмигнув напоследок фарами, укатила, раскачиваясь на неровной дороге, в ельник.
— Приехали, — сказал Артем.
— Ага, — без особой радости согласилась Гипнос.
