Пробуждение выдалось иным. Проснулся Артем просто от холода, обнимавшего ноги, пронырливой змейкой скользящего по спине. Но проснувшись, обнаружил, что у него полностью отнялась левая рука. Он перевернулся на спину, правой рукой приподнял левую — тяжелую и непривычную на ощупь. Отпустил — рука брякнулась на землю. Тут Артема охватил страх.
Он мигом вскочил и принялся пританцовывать, размахивая левой рукой, словно подвешенным протезом, и одновременно пытаясь ее потирать и массировать. Из кармана его вывалился пистолет, но Артем не заметил. Ему вспомнилась история одного знакомого, который пьяный заснул в кресле, и проснулся с онемевшей рукой. Знакомый потряс-повертел конечность, но ничего не вышло и, решив, что кровь сама разгонится, отправился похмеляться. Рука не отошла до вечера, а когда на следующее утро он наконец отправился к врачу, выяснилось, что разработать ее будет совсем непросто. В итоге его приятель просто так, в семнадцать лет, остался без пары пальцев.
При следующем прыжке Артем наступил на пистолет — и грянул выстрел. Близнецы выскочили из своей полиэтиленовой постели, а Артем, напротив, бросился на землю с криком «Ложись!». Дети упали обратно.
Прошло некоторое время. Прямо под носом у Артема полз по сырым, разбухшим листьям крохотный черный муравей. В пустом, прозрачном, но одновременно не бесцветном небе кружилось потревоженное воронье.
— Кто стрелял? — спросил Танатос, осторожно приподнимая голову.
— Не знаю, — ответил Артем, — может, не по нам?
— Если бы по нам, давно бы повязали, — рассудила Гипнос.
— Может, это вообще шина лопнула у кого-то, — сказал, поднимаясь и отряхиваясь, Артем.
— Да нет, — саркастически ответил Танатос. Он уже сидел, скрестив ноги, на черном полиэтилене и глядел на полузарывшийся в слипшуюся, пересыревшую прошлогоднюю листву пистолет.
— Ну, может и так, — легко согласился Артем, проследив его взгляд.
Гипнос засмеялась, — доброе утро!
— Ага, — сказал Артем и вдруг заметил, что рука незаметно сама собой отошла.
Все же опасаясь, что выстрел привлек чье-нибудь внимание, они быстро позавтракали шоколадными батончиками с энергетиками, умылись остатками минералки и Артем с наслаждением выкурил первую сигарету. Стоял ненастный безвременный полдень, внешне ничем не отличающийся от любого другого часа дня. Артем вытащил полученную от эльфов карту и кое-как определил их местонахождение.
— Попробуем сегодня добраться до Старой Руссы. Эту ночь хотелось бы провести в постели.
Решили, что голосовать у заправки все же опасно (вдруг продавщица еще не сменилась?), а потому пошли наискось, через лес, а потом еще час брели по зазябшему придорожному лесу вдоль шосее.
Наконец впереди показался желтый бетонный грибок древней автобусной остановки — отсыревший, поблекший, исчирканный названиями давно позабытых групп. Они вылезли на пустынное шоссе и залезли под грибок.
— Полдень, — сказала Гипнос, — машин мало.
— Пешком все равно дольше получится, — хмыкнул, прикуривая, Артем. Старая примета сработала — едва он сделал первую затяжку, освещая красным огоньком мутную, влажную внутренность бетонного домика, как вдали показалась машина.
Артем выглянул под взвесью стоявшую морось, протянул руку.
— Тоже покажитесь, — сказал он детям.
Близнецы послушно вылезли, и машина, синяя нива, заляпанная грязью, остановилась.
— Куда вам? — опустив стекло, вежливым голосом поинтересовался водитель.
У него было молодое длинное печальное лицо, все в оспинках и клочках щетины. Густые каштановые волосы коротко острижены, причем не просто растрепаны, а как бы вздыблены в руинах древней укладки.
— До Старой Руссы. Или подбросьте по направлению, — отвечал Артем. За его спиной фыркнул Танатос — видимо, внешность водителя показалась ему забавной.
— Садитесь. Довезу почти до города.
Дети и рюкзак поместились на заднем сиденьи, Артем сел рядом с водителем. В тесном салоне было тепло, негромко играл джаз, пахло кофе и потертым кожзамом старых сидений. Измученные бессонной ночью и долгим переходом, дети тут же заснули. Артем тоже задремывал, едва улавливая обрывки речи водителя.
— Меня погубило слишком хорошее воображение. То есть нет, воображение то у меня никакое, я, например, не могу выдумать, чтобы взять и увидеть. Не воображение, а способность верить. Я ведь, знаете, в не очень счастливой семье вырос. Во всяком случае, со стороны она, наверное, такой казалась. То есть мама-то у меня была прекрасная, удивительная просто. Мы очень ее любили, очень. И, конечно, ревновали по-детски. И очень мучали ее этим — уже по-взрослому мучали, понимаете? По-настоящему. Из-за нашей ревности мама так и не увидела, что мы ее любим. А она нас страшно любила. Вспоминаю сейчас и сердце болит.
