Артем вытащил сигареты, закурил.
— Ну, что? Будем транспорт ждать или своим ходом пойдем?
— А в гостинице нужен паспорт? — вдруг спросил Танатос.
— Да. Попробуем остановиться у частников. Это если наши приметы еще не транслируются по всем каналам.
— Ничего, — Танатос махнул рукой в сторону печальных изб, — не думаю, что местным жителям есть до всего этого дело.
Артем сильно сомневался в его правоте, но спорить не стал. Других вариантов ведь не было.
Однако большинство изб были заперты, глухи и немы. Кое-где из-за заборов раздавалось басовитое рычание и истеричные старушечьи и стариковские выкрики. От таких домов Артем с детьми спешили убраться поскорее.
Наконец им повезло. Небольшой домик из почерневшего дерева, выстроенный развернутым прочь от улицы углом, оказался гостеприимнее своих соседей. Никакого забора вокруг не было, а под сенью голых яблонь потерянно бродили иззябшие тощие птицы, которых Артем с сомненьем определил как куриц.
А у порога сидел на скособоченной скамейке высокий тощий дядька с покрытой коричневыми родимыми пятнами лысой головой.
— Хозяин! На постой берешь? — крикнул Артем.
Старик поглядел на них немного, и завопил в ответ пронзительно, — да, беру! — но с места не двинулся.
Поколебавшись, Артем двинулся к нему. Мужик сидел, хищно и ласково, будто рукоятку ножа, поглаживая торчащее из-за пазухи водочное горлышко.
— Берешь на постой?
— Беру, — склонив лысую пятнистую голову на плечо, согласился хозяин, с интересом глядя на оставшихся за спиной Артема детей, — пятьсот в день. За троих.
Артем совершенно не знал цены денег в Руссе (он и в Питере-то слабо ее себе представлял), но вроде бы было дешево, — а условия?
— Две комнаты, — пожал плечами мужик, — размещайтесь, как хотите. Удобства во дворе, корм за свой счет. Если хотите, можете брать свежие яйца. Но они обычно не несутся, — он кивнул на бродящих по весенней слякоти угрюмых птиц, искоса на них поглядывающих.
— Тогда полторы тысячи в неделю. За троих, — забросил пробный камень Артем.
— Хорошо, — легко согласился хозяин, — половину авансом.
Артем полез за деньгами, но тут из-за его спины выглянула Гипнос.
— Комнату покажите. А там расплатимся.
Мужик одобрительно хохотнул, — ищь, (именно так, со свистящей «щ»), резвая! — сказал он.
Дом был темный, сырой и сильно пахнущий картошкой. И комнаты тоже были темные, сырые и пахнущие картошкой.
— Работает? — кивнул на здоровенный деревянный ящик с запыленным экраном Артем.
— Временами, — туманно ответил мужик и уточнил, — в грозу.
Остальная меблировка заключалась в высокой стопке сложенных раскладушек и истлевших деревенских половичках.
— Скромно, но уютно, — заключил мужик и весело подмигнул Артему.
Сдачу с двух тысяч он принес в виде двух засаленных сотен и трехлитровой банки с самогоном.
— Счастливо оставаться, — непонятно попрощался он и исчез.
— Устраивайтесь пока, — вздохнул Артем, — пойду магазин поищу.
— Ты у Андреича остановился? — спросила его стоявшая у калитки соседка — толстая горбатая старуха.
— Я, — после заминки ответил Артем. Спросить имя хозяина он так и не удосужился.
— Аа, — сказала старуха.
Артем постоял немного, ожидая продолжения, но старуха молчала, равнодушно глядя ему за спину и пошлепывая толстыми губами.
Артем пожал плечами и пошел дальше.
Андреича в округе недолюбливали. На то были бытовые, политические и даже мистические причины.
Начать с того, что Андреич совершенно открыто занимался самогоноварением. Кроме того, он был старым холостяком, где-то у него, кажется, был сын, но женат он никогда не был. Женским по преимуществу населением пенсионной окраины это, конечно, не одобрялось.
Но это все мелочи. На такие бытовые различия соседи великодушно готовы были закрыть глаза, но дальше шла политика. И уж тут ожесточенные множеством идеологических битв сердца пенсионеров пылали самой настоящей ненавистью. Хорошим тоном в этой стариковской деревне считалось ругать власти, хвалить СССР и голосовать за коммунистов. Андреич же и власти ругал, и СССР, а на выборы не ходил вовсе. А однажды взял и вкопал у себя на дворе огромную жердину и каждое утро назло соседям поднимал на ней американский флаг. Поначалу конфликт развивался относительно мирно: к Андреичу явилась делегация старушек и вопросила, за сколько он продался империалистам. Андреич отвечал язвительным хохотом.
Следующей же ночью в двери его дома осторожно постучали. Заинтригованный неожиданным поворотом событий (он-то ждал митингов и пикетов, в самом крайнем случае — демонстраций и жалоб в местное отделение КПРФ), Андреич сунул подмышку полено — драться, под другую бутыль самогона — мириться, и распахнул двери.
На пороге стояла окутанная ночной тьмой и тайной приземистая фигура, в которой Андреич узнал ветераншу тыла Шапкину. Старательно измененным голосом Шапкина поинтересовалась, не мог бы он поспособствовать в получении американской визы. Не жалующий предателей и ничего не знавший о визах (кроме самого факта их существования), Андреич прогнал ее прочь.
