– Да, я в курсе… Я тоже какое-то время интересовался этой темой. Но, уверяю вас, отношения Солен и Рафаэля выходили далеко за пределы любой детской привязанности. Люс мне это подтвердила.
– Мадам Лессаж? А что именно она вам сказала?
– В те времена, конечно, ничего. Но уже позже, после всего случившегося, я как-то раз зашел навестить их с Виктором, Люс была дома одна, и вот тогда она разоткровенничалась. Она была заметно пьяна. Их отношения с Виктором разладились, он не появлялся дома целыми днями. На тот момент он отсутствовал уже неделю.
– Так что же она вам сообщила?
– Все это звучало, конечно, очень сумбурно, но подтвердило то, о чем я сам давно подозревал. Близнецы действительно были… особенными, хотя правильнее, наверно, сказать «извращенными». Люс много раз заставала их за поцелуями и ласками. Она пыталась их разъединить, установить между ними дистанцию… И каждый раз они ей за это мстили тем или иным образом. Она не вдавалась в подробности: видно было, что ей становится не по себе от одних только воспоминаний… В тот день я догадался, что она боялась своих детей и именно поэтому приглашала меня в гости так часто… Я был щитом между нею и близнецами…
Перед Фабрегасом словно предстала тайная страница истории близнецов, содержания которой он прежде не смог бы даже вообразить. Люс покончила с собой девять лет назад. Сколько всего еще она могла бы поведать…
– А когда именно она вам это рассказала, вы не помните?
– За несколько дней до самоубийства… – ответил Кристоф, опуская глаза. – Я должен был догадаться, что это случится…
– Я не думаю, что вы могли что-либо сделать для этой женщины, – сказал Фабрегас. – Но почему вы тогда не пошли в жандармерию и не рассказали обо всем?
– О чем? – искренне удивился Кристоф. – О том, что Люс Лессаж считала своих детей монстрами и втайне испытывала облегчение, когда они исчезли? Сразу после того, как она покончила с собой?
По правде говоря, Фабрегас и сам понимал, что его вопрос прозвучал нелепо.
– А Виктор Лессаж об этом знал?
– Не знаю. Я его никогда об этом не спрашивал.
– А как насчет вас? – нетерпеливо спросил капитан.
– В каком смысле?
– Как близнецы обращались с вами? Вам они тоже внушали страх?
Фабрегас напомнил себе, что Кристоф был влюблен в Солен. Но ведь это не значило, что он ее не боялся. Картина, сложившаяся в уме капитана до этого дня, теперь заиграла совсем новыми красками.
Кристоф Мужен, однако, был явно не расположен к новым откровениям. Он встал и заявил, что через час у него важная деловая встреча и он должен переодеться и привести себя в порядок – срочно, чтобы не опоздать. Фабрегас немедленно ужесточил тон.
– Либо вы расскажете мне все, что знаете, здесь и сейчас, либо я вас арестую!
– На каком основании?
– Вы действительно хотите это выяснить?
Кристоф промолчал, но снова сел. Он не заметил, что Фабрегас при этом облегченно вздохнул, и вряд ли догадался, что капитану было бы очень затруднительно найти подходящее основание для ареста. Однако блеф сработал.
– Из них двоих у Солен был более жесткий характер, – заговорил Кристоф, не дожидаясь новых вопросов. – Она была очень властной… и знала, как сделать больно тем, кто ее не слушался.
– Сделать больно?
– О, она была очень изобретательной! Может быть, мне так казалось в те времена, но она была гораздо умнее, чем другие девочки ее возраста. Она как будто видела насквозь всех окружающих – детей и взрослых – и понимала, где у каждого уязвимое место. Она умела бросить вскользь какое-то обидное слово или выдать язвительную реплику в чей-то адрес – обязательно при всех. Ее боялись все дети в «Ла Рока»…
– Но вы, насколько я понимаю, все равно питали слабость к ней?
Кристоф грустно улыбнулся – без всякой обиды.
– Да, это правда. Солен прекрасно умела мной манипулировать. Я был игрушкой в ее руках. Если я ее слушался, она награждала меня поцелуем. Если я не делал того, что от меня требовалось, она била меня линейкой или заставляла раздеваться догола у нее в комнате. Потом приходил ее брат, и они принимались насмехаться надо мной и тыкать меня пальцами между ног.
– Я думал, вы с Рафаэлем были друзьями…
– Ну, если вы общались с Солен, вам неизбежно приходилось общаться и с Рафаэлем. Другого выбора не было. Самое смешное – когда они исчезли, я почувствовал себя покинутым. Я даже впал в депрессию, хотя тогда и слова такого еще не знали – по крайней мере, не применяли к детям. Тогда говорили: «Что-то он приуныл». Только гораздо позже я понял, что смерть Солен повлияла на меня по принципу «Не было бы счастья, да несчастье помогло».
– То есть?
– Я начал посещать психотерапевта. Впрочем, я до сих пор к нему хожу. Солен, безусловно, была не вполне нормальна психически, и ей удалось расшатать и мою психику, хотя тогда нам обоим было всего по одиннадцать лет. У меня до сих пор проявляется так называемый синдром избитого человека[31]… Жалко звучит, да?..