Мать Солен прекрасно сознавала вызывающе-соблазнительное поведение дочери. В дневнике она писала, что больше не решается брать ее с собой, идя за покупками. Вначале Люс думала, что дочь просто развлекается, копируя «больших». Но затем изменила свое мнение. Солен отвечала на взгляды мужчин «очень выразительными» взглядами (Люс, очевидно, не решилась написать о сексуальном подтексте – по мнению детского психолога, не столько из стыда, сколько из недопущения самой такой мысли: разве может тело одиннадцатилетней девочки источать чувственность?). Она пробовала свои силы на каждом встречном: булочнике, зеленщике… Первого, казалось, это забавляло, и когда Солен строила ему глазки, он шутил или заговорщически подмигивал в ответ. Но вот на второго ее маневры действовали всерьез, и это не ускользнуло от внимания Люс. Он выпячивал грудь, как петух, и нервно вытирал руки о фартук, когда Солен приближалась к прилавку. Люс с таким явственным отвращением это описывала, что доктор Флоран непроизвольно прижала руку ко рту, словно борясь с тошнотой.
Солен пускала в ход не только свою физическую привлекательность. Это был для нее лишь первый этап процесса манипуляции, на момент завершения которого она полностью контролировала свою жертву. Она играла слабостями своих собеседников, чтобы управлять ими. Чем больше она им льстила поначалу, тем надежнее подчиняла потом.
Солен знала, как найти у человека больное место, и не щадила ни мужчин, ни женщин. Не раз и не два Люс Лессаж чувствовала себя публично униженной дочерью. Под видом комплимента или фальшивой вежливости Солен разоблачала все интимные тайны своей матери. Это выглядело как пустяки, мелочи, которые вызывали у продавцов улыбки и подтверждали известную поговорку о том, что устами младенца глаголет истина. Но Люс не была этим одурачена. Она понимала, что дочь тщательно обдумывает все, что говорит. Ладно еще все местные жители узнали, что своим плоским животом Люс обязана специальному эластичному поясу, который с трудом натягивает каждое утро. В конце концов, она была далеко не единственной женщиной, кто использовал подобное средство. Но вот о том, что она принимает антидепрессанты и каждый вечер выпивает по три бокала вина, знать им вовсе не следовало. Отныне насмешливые улыбки в ее адрес сменились взглядами, в которых смешивались осуждение и жалость.
Что касается Рафаэля, охарактеризовать его для Люс не составляло большого труда. Она была убеждена, что он влюблен в свою сестру и готов на все, чтобы ее ублажить. Странно, но, судя по всему, Люс это не шокировало. Возможно, она считала это закономерным следствием отсутствия родительского авторитета. Что было для нее невыносимым – так это жестокость Рафаэля. Однажды она обнаружила мертвого домашнего кота, спрятанного в баке с крышкой, стоявшем в кладовке. С несчастного животного местами была содрана кожа, подушечки лап искромсаны ножом. Голова была повернута на сто восемьдесят градусов, вместо глаз зияли черные дыры. Люс едва не выблевала все внутренности при виде этого товарища для игр, которого она купила близнецам пять лет назад. Но вместо того, чтобы рассказать об этом мужу, она солгала, что кот, скорее всего, сбежал, а останки похоронила сама, отвезя в лес. С тех пор ее не оставляло чувство стыда. Она упрекала себя, что ничего не замечала, что совсем не занималась воспитанием детей. И с этого же дня близнецы, вместо того чтобы проявить благодарность за то, что она скрыла их чудовищный поступок, уже в открытую, не стесняясь, демонстрировали ей свое презрение.
Чем дальше доктор Флоран углублялась в чтение, тем лучше представляла себе глубину той бездны, в которую падала Люс Лессаж. Даже исчезновение детей не принесло ей успокоения. Эта женщина была убеждена, что она потерпела крах, не справившись с материнскими обязанностями, и ее самоубийство стало логическим следствием многолетней депрессии.
Однако доктор Флоран поняла и еще кое-что. Новая гипотеза сформировалась в ее мозгу. Фабрегас, конечно, скорее всего сочтет ее бредовой, но у детского психолога были серьезные аргументы в защиту своей правоты.
Суматоха в коридоре усилилась. Кажется, подчиненным Фабрегаса в ближайшее время будет не до психологических материй… Доктор Флоран не могла разобрать фраз, которыми обменивались жандармы, но интуитивно поняла, что случилось что-то серьезное.
Фабрегас по-прежнему не возвращался в кабинет. Доктор Флоран отправилась на его поиски и почти сразу едва не столкнулась с Викаром. Она демонстративно встала посреди коридора, чтобы он не смог пройти мимо.
– Что происходит, лейтенант? Из-за чего вся эта суета?
– Я не уполномочен сообщать вам об этом, доктор. Вам лучше поговорить с капитаном.
– А где я могу его найти?
– В больнице.
– В больнице?! Но что с ним случилось? Он в порядке?
Лейтенант понял свою ошибку и попытался ее исправить, но в то же время не сообщить ничего лишнего:
– Речь не о нем, доктор. О Габриэле.