Именно покорное следование заведенному порядку и держит нас «привязанными к земному миру», ответила Селина. Мы созданы для того, чтобы вознестись в высшие сферы, но не сможем этого сделать, покуда не изменимся. Что же касается деления на женщин и мужчин – так это первое, о чем нужно забыть.
Я не поняла, что она имеет в виду.
Селина улыбнулась:
– Неужели вы думаете, что мы берем с собой наш земной облик, когда возносимся? Только духи-новички, смятенные и растерянные, озираются по сторонам в поисках плотских существ. Когда к ним приближаются проводники, духи не знают, как к ним обращаться, и спрашивают: «Вы мужчина или женщина?» Но проводники не то и не другое, но одновременно то и другое. И духи тоже не то и не другое, но одновременно то и другое. Пока они этого не поймут, путь в высшие сферы для них закрыт.
Я попыталась вообразить мир, о котором она говорила, – мир, в котором, если ей верить, пребывает папа. Я вообразила папу, обнаженного и бесполого, и себя с ним рядом… От ужасного видения меня бросило в пот.
Нет, сказала я. Она говорит вздор. Такого просто не может быть. Ну как такое возможно? Ведь это же хаос!
– Не хаос, а свобода, – возразила Селина.
В мире, где нет различия между мужчинами и женщинами, и любви нет.
– Духовный мир весь создан из любви. По-вашему, существует лишь такого рода любовь, какую ваша сестра питает к своему мужу? По-вашему, для любви обязательно нужен мужчина с бакенбардами и женщина в платье? Говорю же, в мире духов нет ни бакенбардов, ни платьев. Что станет делать ваша сестра, если супруг умрет и она снова выйдет замуж? К кому она устремится, когда взойдет в наивысшую сферу? Ибо она непременно устремится к кому-то, мы все к кому-то устремимся, мы все вернемся к океану сияющей материи, от которой наша душа и другая были отъяты вместе, две половинки единого целого. Возможно, нынешний муж вашей сестры и есть носитель души, изначально связанной с ее душой, – надеюсь, что так. Но возможно, носителем родной души окажется следующий ее избранник, а возможно, ни первый, ни второй, но некий человек, на которого в земной жизни она даже не посмотрит, ибо между ними стоит непреодолимый сословный барьер…
Сейчас меня поражает, сколь странный и необычный разговор мы вели в самой нерасполагающей обстановке: мимо нашей запертой решетки изредка проходила миссис Джелф; вокруг кашляли, ворчали и вздыхали три сотни женщин, лязгали засовы и скрежетали ключи. Но тогда, под взглядом зеленых глаз Селины, я об этом не думала. Я видела и слышала только ее, а когда наконец заговорила – спросила лишь одно:
– Но как же распознать родственную душу, Селина?
– Вы сразу узнаете, – ответила она. – Вы же не думаете о воздухе, когда дышите, все происходит само собой. Так и здесь: когда вы встретите вашу половинку, вашу истинную любовь, вы сразу узнаете, без всяких подсказок. И сделаете все возможное, чтобы ее удержать. Ибо потерять ее – все равно что умереть.
Селина по-прежнему смотрела на меня, но теперь как-то странно – будто не узнавая. Потом она отвернулась, словно устыдившись своей излишней откровенности.
Я опять поискала глазами восковую каплю на полу…
Там ничего не было.
Сегодня пришло еще одно письмо от Присциллы и Артура – уже из Италии, из Пьяченцы. Когда я рассказала о нем Селине, она заставила меня три или четыре раза повторить: «Пьяченца, Пьяченца…» – и улыбалась, вслушиваясь в звучание.
– Похоже на слово из какого-нибудь стихотворения, – сказала она.
Я сказала, что раньше тоже так думала. Несколько лет назад, когда папа еще был жив, вместо молитв или евангельских стихов на сон грядущий я перечисляла все итальянские города – Верона, Реджо, Римини, Комо, Парма, Пьяченца, Козенца, Милан… И часами мечтала, как увижу их.
– Не печальтесь, еще увидите, – сказала Селина.
Я улыбнулась:
– Вряд ли.
– Да у вас впереди еще годы и годы, чтобы съездить в Италию!
– Возможно. Только я уже буду другой.
– Вы будете такой, какая есть, Аврора. Или такой, какой скоро станете.
Селина посмотрела на меня долгим взглядом в упор, и я отвела глаза, несколько смешавшись. Затем она спросила, что же такого особенного в Италии, что вызывает у меня столь сильное восхищение.
– Ах, Италия! – встрепенулась я. – По-моему, Италия – прекраснейшее место на земле! Вообразите, что́ она значит для меня, много лет помогавшей отцу в работе и видевшей в книгах и альбомах гравюр все изумительные картины и скульптуры итальянских мастеров лишь в черном, белом, сером и тускло-красном цвете. Но посетить Уффици и Ватикан, зайти в скромную сельскую церковь с фреской – наверное, это все равно что вступить в царство света и красок!
Я рассказала о доме на виа Гибеллина во Флоренции, где можно увидеть комнаты Микеланджело, его домашние туфли и трость, кабинет, в котором он писал.
