У вас нет ощущения, что очерк о Шапошникове, автором которого значится А. М. Василевский, писали два, как минимум, разных человека? Причем, у одного Борис Михайлович описан именно тем, каким он только и мог быть, судя по его биографии, воспитанным в стиле Николаевской Академии Генштаба, бесхребетным служкой, но, несомненно, очень грамотным штабным работником. У второго — так, как уже в наше время у выдающегося современного военного историка (выдающегося в смысле выдающейся глупости) А. Исаева:
«
Вот так вот. Сталин-то, понятно, решений не принимал, он только глобус вращал. Потому что
«
Всё верно. Сталин не заканчивал Академию Генштаба. Потому что. И «Мозг армии» не написал.
Вероятней всего, Александра Михайловича Василевского попросили написать или рассказать о Шапошникове для очерка. Александр Михайлович или написал, или рассказал о реальном Шапошникове. О достойном начальнике Генштаба. Человеке со своими недостатками, конечно, которому, в связи с этими недостатками, было не дано проявить себя на командных должностях. Но в штабной работе — это выдающийся военачальник.
Такой Шапошников для ЖЗЛ не подходил и редактор переработал Василевского, в результате получилась какая-то белиберда, которую можно смело читать со сцены, как юмореску.
И мотив обработки понятен. В очерке есть еще и про окружение наших войск под Киевом в 41-м году. Оказывается, если ему верить, не только Жуков предупреждал, Шапошников тоже предупреждал и отстаивал. Но Сталин уперся.
Шапошникова, живущего в голове у А. Исаева, придумали еще в рамках хрущевско-брежневской концепции истории ВОВ, в которой Сталин не прислушивался к Генштабу и Жукову, поэтому у нас случились «катастрофы». Потребовалось сделать из Бориса Михайловича человека, способного, и имеющего на то полномочия, принимать стратегические решения.
Хотя, все опубликованные документы о том, что происходило вокруг «Киевской катастрофы» свидетельствуют совершенно об обратном. Там всё кричит, что не будь Шапошников человеком, боящимся ответственности, склонным, в связи с этой боязнью, к интриганству, под Киевом могло и окружение наших армий у немцев не получиться.
Лучше всего характеризует Бориса Михайловича то, как он заболел в очередной раз, когда его послали в самом начале войны разобраться с обстановкой на Западном фронте. 26 июля туда же с порученцем прибыл К. Е. Ворошилов, уже после того, как от Шапошникова ничего реального Ставка не получила. Порученец Ворошилова нашел Шапошникова в Могилеве больным в лежачем положении, но как только Борис Михайлович узнал, что в Могилев уже приехал Ворошилов, так сразу, на глазах у порученца, выздоровел.
Причина болезни понятна. Обстановка на Западном фронте сложилась такая, что нужно было брать на себя ответственность, принимать решения. Шапошников по складу характера на это был не способен. Зато был способен Климент Ефремович. И у Бориса Михайловича сразу наступило улучшение здоровья. Приехал Ворошилов — есть теперь кому за всё отвечать…
Окончательно мне стало всё с Шапошниковым понятно после прочтения его военно-теоретических работ про конницу. Разочарование было сильнейшим. Не относительно работ разочарование, собственно, хотя и эти работы — «сок мозга». Относительно его личности. На уровне душевного потрясения. Даже в книге «Клевета на Красную Армию» я не решился написать всё откровенно. Неприятно было. Я и так прослыл скандалистом и плоскоземельщиком, а тут еще — покуситься на признанный авторитет. Мало мне плевков досталось?! Но если не разобраться до конца с Шапошниковым, то тогда вина за всё, что случилось в сентябре 41-го года так и останется висеть на воротнике мундира Сталина. Это же ему приписали ослиное упрямство с нежеланием разрешить войскам Юго-Западного фронта отступить от Киева.
На самом деле даже переписка Буденного и штаба Юго-Западного фронта буквально кричит — Шапошников! Сталин абсолютно не причастен к этому.
