Поэтому два рядка прополотой капусты, норма выработки, это делали считанные единицы ребят из всего лагеря, остальных заставить было невозможно. Недельку учителя поорали на поле, а потом и сами смирились. Бесполезно.
С городскими школьниками поступали еще циничнее. Снова процитирую Крупскую:
«С городскими ребятами гораздо труднее. Но, во-первых, городские школы, как правило, должны на лето переезжать в деревню».
Ну, если Надежда Константиновна так написала, то городские школы на лето в деревню и переезжали. Если бы Крупская узнала, для чего они туда переезжали, то и учителей городских школ призвала бы судить, как троцкистов и вредителей…
Думало ли Советское правительство о том, что происходит со школой? Или одна Надежда Константиновна била тревогу? И думало, и тревожилось. Другое дело, что время было такое, что на первый план выходило — дать всем образование, среднее, по возможности. И — кадры решают всё, со смертью Крупской некому было в правительстве решать проблему перевода школы на политехническое обучение. Эту проблему отложили до лучших времен, а на носу война была…
В последней четверти 9-го класса у нас случилось происшествие со скандалом, после которого отношения учителей ко мне несколько улучшились, до этого было реально тяжеловато. Справедливости ради, я и сам старался в плане чтобы вызвать к себе учительскую неприязнь. Например, некоторые учителя имели обыкновение опаздывать на уроки. 5 минут опоздания и нашего класса уже не было в школе, мы уже по селу бродили. Хороль — большое село, есть где побродить. Я уводил класс. Если отличник смотрит на часы, отсчитывает 5 минут и кричит: «Пацаны, урока не будет, училка не пришла» — весь класс уйдет за ним.
Когда это дошло до директора, меня вызвали на педсовет. Нет, не исключать собирались, ничего страшного, директор хотел разобраться, почему я срываю уроки. Вроде бы пацан старается учиться, полный дневник «пятерок», и, одновременно, такое. На педсовете я набрался наглости заявить, что дисциплина для всех, если я, например, опоздаю на урок на 5 минут, то меня и в класс не пустят.
— Справедливо, — сказал Борис Николаевич и меня отпустили. Никаких разборок больше не было. Но учительской приязни ко мне это не добавило, разумеется.
Наша «классная» Валентина Константиновна Колмыкова вела у нас русский язык и литературу. Класс считал, что нам с учителем не повезло, в других классах другие учителя не были настолько требовательными. Все хотели, само собой, чтобы было как в других классах. Напряжение между классом и Валентиной Константиновной всё росло и росло. И еще это напряжение стимулировалось тем, что сами хорольские «хорошисты», ребята, успевающие на 4 и 5, были недовольны нашей «классной», впрочем, с них всё и началось.
Однажды на уроке, когда выяснилось, что весь класс к нему не готов, так никто и не прочитал заданную для чтения дома какую-то книгу, Валентина Константиновна сорвалась:
— Обломовы! Вы все — обломовы. Обломовщина! Вы ни на что в этой жизни не способны!
И т. д… Дебилами и кретинами, как это делали в запальчивости другие учителя, она нас не называла, но слов обидных сказала много. Класс и восстал, оскорбленный в лучших чувствах. Первыми оскорбились Лена Коваль и Люба Хитрук, лучшие ученицы, на которых школа возлагала большие надежды, за ними подтянулись другие. Началась перепалка, недоросли обвинили Валентину Константиновну в предвзятости и вообще во всех смертных грехах, заявили, что не хотят, чтобы она нас учила. И класс ушел с урока. Теперь это не я урок сорвал. Весь класс ушел, один я остался сидеть за своей партой в третьем ряду от доски.
— Балаев, а ты чего остался? — спросила меня Валентина Константиновна.
— А у меня нет претензий. И то, что вы задавали, я уже несколько лет назад прочитал.
