— Это, — продолжала Майкен, показывая пальцем вниз, — атриумная дорожка. Так она называется. Она огибает зимний сад. Длина ее 520 метров. Десять кругов приблизительно равны половине мили.
Мы прошли по дорожке метров пятьдесят, пока лес за стеной не начал редеть и на смену ему не пришли оранжереи, маленькие магазинчики, ателье по изготовлению композиций из сухих цветов и, наконец, лестница, ведущая куда-то наверх.
— Это терраса, — пояснила Майкен. — Там каждый день подают завтрак и ланч, а еще можно в любое время самому варить кофе, делать фруктовые коктейли, бутерброды и брать вкусные булочки.
— Звучит здорово, — сказала я.
— Что ты сказала?
Тут я заметила, что мы случайно поменялись местами во время прогулки и теперь я была с правой стороны, так что моя новая знакомая ничего не слышала.
Майкен повернулась ко мне левым ухом.
— Звучит здорово, — повторила я.
Она кивнула:
— Ага. Отсюда виден почти весь ботанический сад. Я здесь всегда обедаю.
Дальше снова пошла растительность, и вскоре мы увидели дверь. Майкен открыла ее, и мы прошли сначала в другое помещение, а потом из него уже в сад.
Пахло зеленью и сладкой цветочной пыльцой. Полная луна сквозь стеклянный купол заливала зимний сад ровным светом. Снаружи еще была зима, но здесь уже вовсю царила весна, сотни цветов наполняли воздух ароматами.
В зимнем саду был искусственно создан тропический климат, так непохожий на наш, североевропейский. Я узнала пальмы, гибискус, бугенвиллеи, оливковые деревья, платаны, кедры, апельсиновые деревья и виноградную лозу. Тропинки между деревьями вели к выложенным камнем патио с фонтанами и скамейками, на которых можно было сидеть и читать или думать. Дальше виднелась лужайка, на которой можно было полежать, снова заросли, а за ними то, что Майкен и хотела мне показать, — почти точная копия сада Моне в Гиверни. Не хватало только того розового дома, где художник жил со своей семьей. Но сам сад почти не отличался от того, что создали энтузиасты садового дела во Франции. Весь как полотно импрессионистов: море цветов и оттенков, безупречная композиция, немного расплывчатая, но поразительная по яркости и контрастности.
Молча мы прогуливались по тропинкам, переходили по деревянным мостикам над искусственными ручьями, вдыхали ароматы цветов и трав — фиалок, лаванды, тимьяна, розмарина, розы, цветков яблони, пионов. Эта смесь одновременно опьяняла и будоражила чувства.
Дойдя до главного пруда, в котором луна купала свое отражение между недавно распустившимися лилиями желтого, белого и розового цветов, мы остановились и присели на влажную от росы скамейку.
— Я часто сюда прихожу, — спустя какое-то время сказала Майкен. — Он совсем как настоящий.
Я поняла, что она хотела сказать. Ощущение было такое, словно мы и вправду за городом, в самом обычном саду, расположенном на земле, а не на верху здания без окон, куда завезли землю, проложили искусственные ручьи и пруды под непробиваемым и наверняка подключенным к сигнализации стеклянным куполом.
— Импрессионисты, — продолжала она, — умели разбираться в цветах. В свете и тенях. Самых разных тенях — полутенях, светотенях и глубоких тенях. Моне словно создал этот сад, чтобы показать миру, как он видел цвета. Их силу, мощь, цель. Мне кажется, он хотел показать, что мир — это цвет. Что жизнь — это цвет. Что если бы мы только могли увидеть цвета так, как он, жизнь стала бы прекрасной. И полной смысла. Потому что красота — смысл жизни. В этом я твердо убеждена.
Майкен подняла глаза и улыбнулась мне. В полумраке ее губы казались кроваво-красными, как гранат, а глаза — двумя изумрудами на фоне светлой, как слоновая кость, кожи и золотого руна волос. Я хотела ответить на улыбку, но у меня ничего не получилось: в горле застрял комок, который не давал говорить. Невыносимо было слышать слово «жизнь» из ее уст. Произнеси она это еще раз — и все чувства, которые так и кипят у меня внутри, вырвутся. Гнев, горе, страх, ненависть — хлынут через рот, нос, глаза. Но я не могла этого допустить. Не потому, что боялась показать свои чувства Майкен или кому-то другому, не потому, что хотела сохранить видимость спокойствия, а потому, что не хотела, чтобы что-либо нарушило тишину. Я не могла допустить, чтобы хоть что-то потревожило эту чудесную тишину.
Но Майкен ничего больше не сказала. Мы просто сидели. Потом поднялись со скамьи, чтобы пойти дальше. И тут я услышала слабый механический звук, доносившийся из кустов. От неожиданности я чуть не подпрыгнула на месте и резко обернулась.
— Ничего страшного, — сказала Майкен. — Просто кто-то из охранников заинтересовался, чем это мы занимаемся так поздно.
— Сюда нельзя приходить ночью?
— Конечно, можно. Просто редко кто это делает.
Тишина взорвалась. Ее словно просверлили насквозь. Мне стало холодно и противно.
Завтрак на террасе оказался оформлен как шведский стол, чего только там не было: самые разные овощи, фрукты, белый и черный горячий хлеб, сыры, паштеты, салями, ветчина, яйца, каша, йогурт, кефир, хлопья, джем, а рядом на плитке чай и кофе, сок и молоко.
