Сыщик сильно пожалел, что пообещал лейтенанту госбезопасности передать арестованного, так как почувствовал, что Зарецкий может оказаться для него той самой ниточкой, которая поможет вывести на банду Деда. Солудев поспешил на доклад к замначальнику управления, которому сразу объявил о появившейся зацепке и интересе к делу сотрудников другого отдела.
– Не беспокойся, работай, – разрешил ему оставить арестованного у себя Огурцов. – Главное, помни: чтобы был толк!
– А как насчет просьбы арестованного? – напомнил Солудев об условии, поставленном Зарецким.
– Если он и правда для нас так ценен, как ты думаешь, и если поп действительно не виноват, то можно будет отпустить, – согласился Огурцов. – Нам важней это дело раскрыть, оно уже столько времени камнем на ногах у нас висит.
Обрадованный оперативник вернулся к себе в кабинет и срочно потребовал доставить задержанного.
Из кабинета Солудаева Зарецкого сопроводили в подвал управления, где находился изолятор временного содержания, и, проведя тщательный личный досмотр и осмотр врачом, затолкнули в небольшую камеру. Свет не горел, и, Ванька, оказавшись в полной темноте, в первое время ничего не мог увидеть. Однако вскоре раздался характерный звук зажигаемой спички, и ее огонек высветил лицо человека, закурившего папиросу, а также два ряда двухъярусных шконок и обращенные в его сторону лица обитателей камеры.
– Привет ворам и всем бродягам, – успел при огне спички поздороваться Цыган.
– Чего памятником стал? – раздался голос закурившего человека, чей огонек от папироски остался единственным ориентиром.
– Солнышко у вас тут яркое, приходится глаза жмурить, – пошутил Цыган, вглядываясь в смутные силуэты.
– В хате бебики ни к чему, мы тут, как кроты, живем, – зашкворчала в очередной раз папироска на нижней шконке. Потом тот же человек, который наверняка был здесь в авторитете, распорядился: – Эй, Дрын, запали аптеку.
– Ща, Мазут, все будет тик-так.
С верхний койки спрыгнул долговязый парень. Чиркнула снова спичка, и возле шконки появился огонек силой в половину свечки.
– Канай сюда, – пригласил Ваньку авторитетный арестант, подвигаясь. – Кто будешь? Мужик или блатной? – спросил он, вглядываясь в лицо прибывшего при тусклом свете самодельной лампочки, сделанной из аптекарской баночки.
– Вор, – просто ответил Зарецкий. – Цыган я. Может, слыхал?
– Цыган? – переспросил мужчина худощавого телосложения, с синими от наколок кистями рук, которому на вид было лет сорок пять. – Был тут недавно баклан молодой, на Шкета откликался, так вот он что-то про тебя говорил.
– Шкет? Где он? – обрадовался Ванька.
– Пару дней назад в Кресты отправили, – ухмыльнулся сокамерник. – Не повезло ему, а то, глядишь, и тебя бы дождался.
– Верный кореш, не сдал меня легавым, – сказал Цыган.
– Да, он много травил о тебе, авторитетным расписал тебя жиганом, – приветливо сверкнул стальной фиксой Мазут. – Cам-то за что попал?
– Пришел одного очень мной уважаемого человека выручать, его за меня по ошибке забрали, – честно признался Цыган, опустив детали.
– Что ж, располагайся поблизости к нашему логову воровскому, ты, я вижу, как и я, живешь порожняком, – по-своему истолковал сказанное Зарецким Мазут.
Для Ваньки быстро освободили нижние нары напротив Мазута, и он прилег на них, пытаясь собраться с мыслями. «Самое главное и печальное, что опер не заинтересовался моим предложением, и я могу получить срок, ничем так и не успев помочь отцу Амвросию, – размышлял Зарецкий. – Нет, самое главное, что я поссорился с Настей, и она расценит мое исчезновение как обман и подлость». И от таких мыслей на душе у него стало тоскливо.
Неожиданно лязгнули засовы, и дверь в камеру открылась. Все тот же конвойный милиционер, что привел Цыгана в хату, приказал ему заложить руки за спину и выйти в коридор.
«А может, еще и получится. И девочка моя поймет меня и мой поступок, когда узнает о нем от отца Амвросия», – мелькнуло в голове, и Ванька вдохнул полной грудью.
Капитан выглядел более радушным. Даже предложил папироску. Зарецкого это заставило внутренне сосредоточиться, хотя внешне он не изменился – нагловатая зековская улыбка оставалась на прежнем месте.
– Ну что, Цыган, не надумал говорить? – бросил для затравки Солудев.
– Я от своих слов не отказываюсь, – настаивал на своем Ванька, догадываясь, что за прошедшее после первого допроса время оперативник наверняка успел узнать не только его кличку. – Я чистуху подписываю, а вы попа выпускаете.
Зарецкий специально заговорил пренебрежительно о священнике, чтобы его просьба напоминала воровской фарс и не порождала дополнительные вопросы к причинам, побудившим его добровольно признаться в преступлении.
– Что, сильно верующий? – спросил капитан, все не понимая поведение вора.
– У воров своя этика, начальник, что зря калган напрягать, – грубовато ответил тот.
