Медленно, осторожно приближалась Норма Джин к пианисту. Подкрадывалась к нему сзади. Не хотела мешать. Он сидел за элегантным роялем «Стейнвей» у ведущего вниз эскалатора – пожилой джентльмен в белом галстуке и фраке. Пальцы безошибочно порхали над глянцевыми клавишами. Нот перед ним не было, он играл по памяти. «Это он! Мистер Пирс!» Конечно, Клайв Пирс сильно постарел. Ведь прошло целых восемнадцать лет. Похудел, а волосы стали совершенно седыми; кожа вокруг смышленых глаз приобрела сероватый оттенок, некогда красивое лицо сплошь состояло из морщин и обвисших складок. Тем не менее он превосходно играл на рояле для равнодушных к его музыке, но весьма обеспеченных дам, и нежная мелодия «Für Elise» терялась среди нескончаемой трескотни покупателей и продавцов. Норме Джин хотелось крикнуть: Почему вы ведете себя так грубо? Перед вами артист.
В новой, еще толком не обставленной квартире на Фонтейн-авеню Норма Джин устроила возле кровати нечто вроде пантеона великих мира сего, чьи портреты усердно вырезала из книг и журналов. Среди всех выделялся художественный портрет Бетховена – мощный лоб, огненный взгляд, всклокоченная грива. Бетховен, музыкальный гений. Для него «Für Elise» была багателью, пустячком.
В Пантеоне присутствовали также Сократ, Шекспир, Авраам Линкольн, Вацлав Нижинский, Кларк Гейбл, Альберт Швейцер и американский драматург, недавно награжденный Пулицеровской премией за одну свою трагедию.
После «Für Elise» пианист сыграл еще несколько прелюдий Шопена, затем томную мелодию Хоги Кармайкла «Звездная пыль». И это тоже не было случайностью, потому что единственной красивой песней в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок» было как раз сочинение мистера Кармайкла – «Когда любовь уходит, идет все кувырком». Ее там поет Лорели Ли. Норма Джин благоговейно слушала музыку. Сегодня она пропустит несколько деловых встреч, в том числе самую важную – со своей костюмершей. К тому же она обещала Бывшему Спортсмену (тот был сейчас в Нью-Йорке), что вернется домой к четырем, чтобы успеть к его звонку. Норма Джин пыталась вспомнить, видела ли в последнее время Клайва Пирса в каких-нибудь фильмах. Нет, несмотря на свой талант, он явно остался на обочине. Наверное, Студия давным-давно разорвала с ним контракт. Надо же, так опуститься, развлекать покупателей в магазине! Она с удовольствием помогла бы ему, будь это в ее власти. К примеру, он снялся бы статистом в «Джентльмены предпочитают блондинок» или сыграл бы там на пианино. «Это меньшее, что я могла для него сделать. Ведь я так обязана этому человеку».
У пианиста наступил перерыв. Норма Джин восторженно захлопала в ладоши, подошла и представилась:
– Мистер Пирс? Вы меня помните? Норма Джин.
Клайв Пирс, поднявшись с табурета, долго и удивленно смотрел на нее.
– Мэрилин Монро? Неужели?..
– Да, да… теперь это я. Но на самом деле я Норма Джин. Помните? Хайленд-авеню? Глэдис Мортенсен? Мы жили с вами в одном доме.
Одно веко у мистера Пирса опустилось. На обвисших щеках – тонкая, еле заметная сеточка вен. Но он широко улыбнулся и заморгал, словно в глаза ему ударил ослепительный свет:
– Мэрилин Монро. Я польщен.
В своем строгом наряде, белом галстуке, фраке и ярко начищенных черных туфлях, Клайв Пирс напоминал манекен – оживший, но лишь частично. Норма Джин радостно протянула ему руку, теперь она делала это смело и уверенно, ибо стала одной из тех, чьи руки люди всегда пожимают с удовольствием (и даже норовят ласково задержать в своей ладони). Мистер Пирс схватил обе ее руки, не сводя с нее удивленного и восхищенного взгляда.
– Вы ведь
– Э-э-э, ну да, это я. Откуда вы меня знаете?
– На самом деле я Норма Джин Бейкер. Или же Норма Джин Мортенсен, если вам угодно. Вы знали мою мать, Глэдис. Глэдис Мортенсен, помните? Вы были ее другом на Хайленд-авеню, ну, вспомнили? В тысяча девятьсот тридцать пятом.
Клайв Пирс рассмеялся. Изо рта у него пахло медными монетками, зажатыми в потной ладони.
– Так давно! Но вас же тогда еще на свете не было, мисс Монро!
