Блондинка полностью

Когда Блондинка-Актриса вернулась к раковине вымыть руки, другая дама, слава тебе господи, скрылась в одной из кабинок. Диспенсера с бумажными салфетками тут не было, и Блондинке-Актрисе пришлось подождать, пока прислуга не протянет ей полотенце. Она поблагодарила молодую женщину и уронила пятнадцатицентовую монетку в чашку с монетками и купюрами, стоявшую на полке. Она собралась выйти, но женщина сказала резко:

– Простите, мисс!

Блондинка-Актриса растерянно ей улыбнулась. Может, она что-то забыла? Нет, белая бисерная сумочка на месте, у нее в руках.

– Да? Что такое?

Женщина, странно улыбаясь, протянула ей полотенце, на котором что-то лежало. Прищурившись, Блондинка-Актриса увидела… красный комочек плоти размером с грушу. Он блестел от свежей крови. Казался неподвижным. Нижняя часть тельца отсутствовала, виден был лишь миниатюрный человеческий торс. Лица тоже не было: лишь зачатки глаз, носа и щелочка рта, перекошенная в мучительной гримасе.

– Мисс Монро? Вот, это ваше.

Бывший Спортсмен достал новенький кожаный бумажник и бросил его на стол. Вены на висках грозно пульсировали. Красивая женщина в слезах. Эти слезы не были ему упреком, но растопили его сердце.

Это не могло быть случайностью. Ибо там, где она проживет всю оставшуюся жизнь блондинки, случайностей не бывает. Именно здесь я обнаружила, что все в жизни необходимо, как бородки перьев, одновременно защищающие плоть и терзающие ее.

«Für Elise» – так называлась эта красивая, преследующая ее мелодия.

«Für Elise» – эту мелодию она играла, вернее, пыталась играть на маленьком белом пианино Глэдис, некогда принадлежавшем Фредрику Марчу. Давно, на Хайленд-авеню в Голливуде. Глэдис многим пожертвовала, чтобы ее дочь Норма Джин могла брать уроки музыки и пения. Она знала, что однажды ее Норма Джин станет актрисой. Она всегда в меня верила. А я почти ничего не понимала. У нее был учитель музыки мистер Пирс, которого она обожала и побаивалась. Крепко ухватив ее за руку, он показывал, на какие клавиши нажимать:

– Норма Джин, не глупи. Старайся.

Она была одна, когда услышала эту музыку. Рассеянно поднималась по эскалатору универмага «Баллокс» в Беверли-Хиллз. Наверное, был понедельник: по понедельникам на Студии не было репетиций. На Норме Джин не было ни костюма, ни грима Лорели Ли («Мэрилин Монро рождена для этой роли!»). Она выглядела как обычная покупательница из Беверли-Хиллз. Была уверена, что никто ее не узнал. Норма Джин заехала в «Баллокс» купить подарки: для своего гримера Уайти (такой оригинал, с ним всегда весело) и для Ивет, секретарши мистера Зет (она была с ней добра, терпелива и не выдаст ее тайну). Еще она решила купить Глэдис красивую ночную рубашку, которую отошлет в Лейквуд с открыткой: Люблю. Твоя дочь Норма Джин. На ней были солнцезащитные очки (с такими темными стеклами, что трудно было разглядеть цифры на ценниках), свободный льняной жакет песочного цвета и льняные же слаксы. На ногах парусиновые босоножки на пробковой танкетке – сущее счастье и облегчение для постоянно ноющих ног. Пышные сверкающие платиновые волосы, слегка встрепанные после сна, прикрыты аквамариновым шарфом. Она не помнила, сама ли его купила, или же то был чей-то подарок. Ибо на этом отрезке жизни ей вечно дарили разные подарки, одежду, даже драгоценности и фамильные вещи, если она из вежливости (или по привычке говорить что угодно, лишь бы ей не задавали личных вопросов) проявляла хоть малейший интерес к этим вещам.

Примерь, Мэрилин! О, до чего же здорово на тебе смотрится! Пожалуйста, возьми, я настаиваю!

Поднимаясь на эскалаторе на второй этаж универмага «Баллокс», она услышала звуки пианино и сначала не поняла, что это за мелодия. Голова ее, точно спятивший музыкальный автомат, была забита обрывками стремительных и ритмичных танцевальных мелодий из музыкальной комедии. Навязчивых, вульгарных. Но сверху лилась классическая музыка. Ясно, что не в записи, не с пластинки. Живая музыка, и исполнял ее живой пианист. Он играл пьесу Бетховена «Für Elise»! Музыка пронзила ей сердце, словно осколок чистейшего стекла.

«Für Elise» – это произведение исполнял для Нормы Джин Клайв Пирс. Исполнял медленно, нежно и печально на волшебном белом пианино. А потом сдал ее в детдом.

Ее дядя Клайв. «В последний раз, дорогая. Ты меня простишь?»

Простит! Простила.

Сто, тысячу раз она простила их всех.