Прощайте! Уже ночь, и Ваш образ является мне, грустный и сладострастный; мне кажется, будто я вижу Ваш взгляд, Ваш полуоткрытый рот. Прощайте. Мне кажется, будто я у ног Ваших, сжимаю их, чувствую Ваши колени, я отдал бы всю кровь мою за одну минуту такой действительности. Прощайте и верьте моему бреду; он нелеп, но правдив.
Если Ваш супруг Вам слишком наскучил, бросьте его. Но знаете как? Вы оставляете там все семейство, Вы берете почтовых лошадей по дороге на Остров и приезжаете... куда? В Тригорское? Ничего подобного: в Михайловское. Вот великолепный план, который уже в течение четверти часа дразнит мое воображение, можете ли Вы себе представить, как буду я счастлив? Вы мне скажите: «А шум, а скандал?» Какого черта! Скандал будет уже налицо, лишь только Вы оставите мужа; прочее ничего не значит или очень мало. Но согласитесь, что план мой весьма романтичен? — Сходство характеров, ненависть к препятствиям, резко выраженный орган воровства и т.д., и т.д. Можете ли Вы представить изумление Вашей тетушки? Конечно, последует разрыв. Вы будете видеться с Вашей кузиной тайком, и это сделает дружбу менее скучной, а когда умрет Керн, Вы станете свободны, как воздух. Ну, что же Вы об этом скажете? Не прав ли был я, когда говорил, что способен преподать совет внушительный и смелый! Поговорим серьезно, т.е. хладнокровно: увижу ли я Вас? Мысль, что нет, заставляет меня содрагаться. Вы мне скажете: утешьтесь. Отлично! Но как? Влюбиться? Невозможно. Сперва надо забыть Ваши спазмы. — Бежать за границу? удавиться? жениться? Со всем этим связаны большие затруднения, которые мне претят. — Да! а кстати, — Ваши письма, каким образом я буду получать их? Ваша тетушка не хочет этой переписки, такой целомудренной, такой невинной (да и какой она может быть... на расстоянии 400 в). Весьма возможно, что наши письма будут перехватываться, читаться, комментироваться и потом подвергаться торжественному сожжению. Постарайтесь изменить Ваш почерк, и я посмотрю, что из этого выйдет. Но пишите мне, и много, вдоль и поперек, и по диагонали (геометрический термин). И прежде всего дайте мне надежду вновь Вас увидеть. Если это невозможно, я в самом деле постараюсь влюбиться в кого-нибудь другого... Не правда ли, я говорю любезнее по почте, нежели лицом к лицу? Ну так вот, если Вы приедете, я обещаю быть чрезвычайно милым, я буду весел в понедельник, экзальтирован во вторник, нежен в среду, а в пятницу, субботу и воскресенье буду таков, как Вам будет угодно, и всю неделю буду находиться у ног Ваших. Прощайте!
О своих впечатлениях после первой интимной связи с женщиной в 16-лстнем возрасте Лев Толстой написал: «Когда братья затащили меня в публичный дом, я и совершил половой акт в первый раз в своей жизни, я сел потом у кровати этой женщины и заплакал. Позднее, хотя и поучал сам себя рассматривать компанию женщин как неизбежное социальное зло и всячески избегать ее, в жизни далеко не следовал собственным советам».
В своем имении он для начала принялся соблазнять и лишать девственности служанок и крестьянок — Глаша, Дуняша, Аксинья... И каждый раз терзал себя вопросом: «Прекрасно или ужасно то, что со мной произошло? Ба! Да таков же весь свет: этим занимаются все!». С Аксиньей он прожил три года, и та родила от него сына.
Перед бракосочетанием с Софьей Андреевной Толстой заставил свою невесту прочитать свой дневник, где были ярко описаны все его сексуальные приключения. Он просто хотел, чтобы она имела о нем более полное представление, однако будущая супруга, видимо, поняла этот жест превратно — будто его интересует сугубо физическая сторона любви. В действительности же, писателя, совратившего до женитьбы не одну дюжину представительниц прекрасного пола, семейная жизнь вполне удовлетворяла и приносила даже огромное наслаждение. Последнее, правда, не мешало ему быть настоящим тираном в семье по отношению к его домочадцам.
Всю свою жизнь Толстой боролся со своими муками совести и сексуальными желаниями. В «Крейцеровой сонате» устами персонажа повести призывал всячески избегать создания брачного союза, воздерживаться от половой жизни и чуть ли не принять на себя монашеский обет безбрачия. Его собственный сексуальный аппетит, по иронии судьбы, от этого лишь возрастал — в доказательство чему дневники Софьи Андреевны. Лишь когда писателю перевалило за восемьдесят, он признался одному близкому человеку, что не испытывает больше полового влечения. Сам по себе стал увядать и супружеский союз, завершившийся отказом передать Софье Андреевне права на все его литературные произведения.
От дачи советов другим — как побороть похоть — писатель не уставал до конца своих дней. В своем дневнике Толстой резюмирует «Самое лучшее, что можно сделать со своим сексуальным желанием, это;
1) полностью уничтожить его в себе самом; следующее, самое лучшее, это;
