Анриэтта вскочила и выбежала в гостиную. Там стоял Ивашка. На его высоких сапогах была вся грязь, сколько ее имелось на дороге от Маастрихта до Парижа, и еще немного особенной черной, парижской.
– Ты один, братец? А остальные? Садись, говори! – приказала она.
– Мы совсем немного опоздали…
– Куда они подевались?
– Мы приехали – и сразу к тюрьме, как ты сказала, познакомиться с кем-то из стражи… – печально сказал Ивашка. – Мы должны были сразу просить свидания с этим… с этим, чтоб ему…
– Садись, братец.
– Я грязный, как прах…
Анриэтта позвала привратника Клода и велела ему стащить с гостя сапоги. Пока он помогал Ивашке раздеться, Анриэтта выслушала краткий и печальный рассказ.
Московитов погубило то, что они собрались в точности следовать ее совету.
Навещать узников никому не возбранялось, более того – тюремной страже это было выгодно, потому что посетители обычно оставляли несчастным немного денег, и на эти деньги можно было купить еду в кабачках получше, чем тюремная похлебка; стражники охотно исполняли такие поручения и бегали с мисками и корзинами, потому что к их рукам прилипала чуть не половина таких денежек, а начальство смотрело на этот приработок сквозь пальцы.
Вместо того чтобы сразу открыто явиться к Воину Афанасьевичу и Ваське Черткову, московиты попытались завести дружбу со сменившимся с караула стражником или надсмотрщиком, они так и не разобрались в его ремесле. Этот человек был изловлен на узкой улочке поблизости от тюрьмы и довольно неуклюже препровожден в кабачок, где, к удивлению московитов, подавали очень приличную еду и хорошее бургундское вино. Маастрихт числился нидерландским городом, но сам себя, по-видимому, считал бургундским.
Через час московиты уже знали, что тюрьма – в доме, где верховный суд провинции, что узники содержатся в цокольном этаже, где имеются хоть крошечные окошки, а вот еще ниже – подвал с орудиями для пытки. После описания этих орудий им лимбуржские флаи с начинкой из яблок и груш просто в горло не полезли.
Они долго собирались объяснить то ли стражнику, то ли надсмотрщику, что от него требуется, и нечаянно напоили его до состояния, когда мечты выдаются за действительность. Он стал громко хвастать, что начальник тюрьмы ему первый кланяется, что господа судьи считают его за своего, что без него ни одного важного решения не принимают. И хвастовство – еще полбеды, а настоящая беда – он орал и вопил об этом на всю рыночную площадь. Кончилось тем, что московиты расплатились и сбежали.
И тогда еще было не поздно подойти к тюрьме и, опустившись на корточки, попробовать вызвать к узкому окошку Воина Афанасьевича или хоть Ваську. Они этого не сделали.
Ночевать они пошли туда, где оставили лошадей, – на постоялый двор возле «Врат ада». Эти городские ворота имели удивительно высокие башни, и Петруха с Ивашкой, которые тоже побаловали себя бургундским, громко стали сравнивать их с кремлевскими. После чего Шумилов, ловко схватив Ивашку за ухо, потащил его на постоялый двор, шепотом обещая выпороть. Но как-то обошлось.
Хозяину постоялого двора, пожилому и много повидавшему немцу Руперту Каценеленбогену, которого занесло в Маастрихт еще в военные годы, Шумилов чем-то понравился, он затеял беседу, обрадовался правильной немецкой речи гостя, а потом, узнав, что Шумилов хочет помочь угодившему в тюрьму приятелю, посоветовал, к кому из служителей суда обратиться, чтобы во время встречи не слишком мешали.
Московиты утром посовещались, нужно ли, чтобы окаянное чадушко знало, что его и тут отыскали. Решив, что лучше узнать подробности этой отвратительной истории от участника, а не от судейских чиновников, они пошли добиваться встречи – и получили отказ. Это было странно, Шумилов поспешил к Каценеленбогену, тот за полфлорина, бросив дело на жену, добежал до суда и вернулся со странной новостью: ночью за двумя узниками-поляками приехали и забрали их, кто – неведомо, увезли в экипаже, а узника-француза, повара Жана-Луи де Водемона, оставили на съедение тюремным крысам, и поделом!
Увидеть бумагу, которая давала подателю право забрать обвиняемых в воровстве людей, было невозможно.
Оставалось искать экипаж. Тут Шумилову повезло – совершенно случайно нашелся человек, который видел перед рассветом эту небольшую, немногим больше портшеза, карету, запряженную двумя гнедыми лошадями, и сопровождавших ее троих всадников. Он сказал, что узников увезли в сторону Льежа. Он же дал особую примету – спереди на стенке кареты был подвешен фонарь, и в свете фонаря можно было разглядеть рисунок на дверце, но были это металлические накладки или же роспись маслом, он не знал. Рисунок же изображал нечто круглое, возможно, голову, вместо ушей имевшую распростертые крылья.
Добравшись до Льежа, московиты нашли постоялый двор, где перепрягали лошадей похитители Воина Афанасьевича и Васьки Черткова. Оттуда экипаж, влекомый свежими лошадками, покатил к Намюру. И уж в Намюре след был утерян окончательно. Вроде бы что-то похожее видели на дороге в Камбрэ.
