Не имевший опыта подобных упражнений Шумилов несколько раз налетел грудью на острие – чего Анриэтта и добивалась. Она нарочно двигалась чуть быстрее, зная, что новичок еще не в состоянии уловить ее намерений.
– Теперь со мной! – воскликнул Петруха. – Арсений Петрович, дай-ка шпажонку, я тоже так хочу!
Анриэтта все поняла. Петруха не желал видеть Шумилова побежденным, да и не просто побежденным, а потерпевшим поражение от бабы.
Отношение московитов к женщинам ей не нравилось, замужество Денизы она не одобряла; понимала, что подруга непостижимым образом счастлива со своим избранником, счастлива, рожая детей и ведя хозяйство, но все же не одобряла. Она знала, что Дениза достойна лучшего мужа. Дворянина по крайней мере, а не этого чудака – впрочем, доброго и по-своему ей приятного чудака. О том, что Ивашка с Петрухой спасли их обеих от смерти, она помнила, но если уж выбирать из двух московитов, то сама она предпочла бы Петруху – быстрого, гибкого, норовистого, темноглазого. Простецкая рожа Ивашки была недостойна поцелуев Денизы. И Анриэтте было страх как любопытно, в кого с годами уродятся Варюшка и Митенька.
Человечек, которого дядюшка Бюсси отправил искать следов Жана-Луи де Водемона, уехал и пропал. Оставалось только ждать, развлекая себя шахматами и фехтованием на заднем дворе; чем еще порадовать московитов, Анриэтта не знала, не заставлять же их сочинять мадригалы в честь женской красоты. Но она хоть выезжала, бывала в обществе, а эти трое маялись от ожидания и безделья, и еще от того, что находятся на содержании у женщины. Петруха даже перестал приставать с поцелуями, до того ему было неловко.
Раз в неделю московиты ходили к дядюшке Бюсси узнавать новости. Как-то он попросил еще денег – разумеется, дали.
И вот осенью новость прозвучала.
В городе Маастрихте повара и его помощников прихватили на горячем. Все трое – в городской тюрьме, ждут суда и заслуженного наказания.
– Проклятое чадушко! – воскликнул Петруха. – Ведь точно все разболтает – кто таков, откуда родом!
– А второй дурень еще добавит… – проворчал Ивашка. – Ну, опозорились – дальше некуда…
Шумилов, пересилив себя, спросил Анриэтту: что она, особа, много в жизни повидавшая, обо всем этом думает?
– Думаю, что нужно скакать в Маастрихт, узнавать, что там на самом деле произошло. А главное – кому заплатить, чтобы двум вашим красавчикам устроили побег, – сказала Анриэтта. – Тогда вы их хватаете и везете в любую прибрежную рыбацкую деревню. Там нанимаете лодку, переправляетесь в Гаагу или в Амстердам. Садитесь на судно, плывете в Либаву или в Ригу. Ну, а оттуда уж сами сообразите, как двигаться в Москву.
– Понятно.
– Я дам денег, сколько нужно на это дело. И тогда буду считать, что я с господином Башмаковым в расчете.
Шумилов кивнул. Потом посмотрел Анриэтте в глаза – пожалуй, впервые за все время их знакомства.
Посмотрел, но не сказал ни слова.
Выпроводив московитов из Парижа, Анриэтта вздохнула с облегчением. Вроде бы все им растолковала, денег дала, сколько могла, продав дорогие перстни и ожерелья, письмо Денизе и маленький подарок тоже дала. Теперь можно было жить спокойно.
А вот не жилось…
Очень хотелось опять спуститься на задний двор и вволю помахать рапирой!
Еще более хотелось выиграть поединок у наловчившегося неплохо фехтовать Шумилова. Она уже предлагала ему нанять хорошего фехтмейстера – что могла, дала, теперь пусть совершенствуется у мастера. Но он не желал. На том и расстались.
Ивашка получил поцелуй в щеку, Петруха, незаметно для прочих, – в губы, а Арсений Петрович – ничего.
То есть Анриэтта сказала всем троим по-русски: «С Богом!»– и перекрестила всех троих на католический лад. Вот и все, что досталось Шумилову.
Она знала, что с Ивашкой, скорее всего, еще увидится. Когда детки подрастут, Дениза найдет возможность приехать в Париж, тем более что не мешало бы ей увидеться с отцом, который в свои восемьдесят шесть лет еще жив, бодр, сидит в своем замке на берегу Луары и выбирается оттуда лишь на виноградники. Он, как Анриэтта узнала, считал дочь умершей, стало быть, в завещании она не значится, и все добро может достаться двум сыновьям от первого брака, а это несправедливо.
Как вышло, что Дениза порвала отношения с родней, Анриэтта знала – на этом настоял кардинал Мазарини, чтобы его поручения были действительно тайными, Дениза же согласилась скорее ради нее, Анриэтты, потому что считала ее единственной сестрой, сводных же братьев недолюбливала.
Все, что удалось узнать о родственниках Денизы, Анриэтта честно записала и молила Бога, чтобы московиты благополучно изловили своих беглецов и добрались до Москвы.
Но, видно, был в ее молитвах какой-то изъян, и не от чистого сердца она просила о такой милости…
Недели полторы спустя после их отъезда, когда Анриэтта уже легла в постель и собиралась прочитать на сон грядущий несколько страниц модного романа «Артамен, или Великий Кир», вошла горничная Мадлен.
– Что случилось? – спросила Анриэтта.
– Там один из этих господ, что к вам приходили, из этих троих…
