– Пошел богатой вдовы домогаться.
– Бить его некому… – проворчал Шумилов.
А направился Петруха в порт.
Во всяком ремесле есть два святых понятия: «свой» и «чужой». Будь чужой хоть ангелом во плоти – много ему придется постараться, чтобы за своего признали. А «свой» – да явись он хоть пьяный в стельку, как только признают за своего, помогут. Это и сапожников касается, и актеров, да хоть богомазов. Петруха в порту был свой – ему довольно было дюжиной слов с портовым людом обменяться.
Не так уж много денег ушло у него за вечер в портовом кабачке, дважды угостил пивом ораву в полторы дюжины рыл, но на следующий день он знал, откуда приводят или водным путем привозят в Утрехт лошадей. Знал он также, где стоят конюшни, в которых лошади, совершив путь, отдыхают – ждут покупателя или судна.
Ивашка не был столь смел, но и он понимал: другого пути нет, без лошадей Ордина-Нащокина-младшего не догнать.
Ночью они подпалили конюшню и сами же подняли шум, сами ломали стены и выводили испуганных коней, накидывая им на головы пустые мешки – чтобы не видели огня. В общей суматохе отобрав четырех меринов помоложе, Ивашка с Петрухой быстро отвели их в порт и спрятали в пустом складе. Еще не сошел лед, хотя со дня на день могли прийти первые баржи с товаром, и склад никому не был нужен.
Еще чумазые после пожара, они прибежали к Шумилову, разбудили его и сказали, что лошади есть, только седел и сбруи нет, ну да на первые версты хватит и веревочных недоуздков.
– Где взяли? – спросил Шумилов.
– Господь послал.
– Ну, коли так, собирайте пожитки. Живо!
Ни вопросов, ни упреков не было. Петруха и Ивашка вздохнули с облегчением. Ивашка подумал: сколько лет трудился под началом Арсения Петровича, а как же его, оказывается, плохо знал. Петруха подумал: этому бы человеку да капитаном в моря ходить, он же просиживал штаны в Посольском приказе бог весть сколько лет.
Они уходили из Утрехта до рассвета, на неоседланных лошадях, не очень представляя себе, какие дороги им нужны, и понимали одно – двигаться надо к югу. И не тратить время на покупку седел, пока не удастся отъехать от Утрехта хотя бы на двадцать верст.
На второй день дорога привела их в Антверпен. Там решили отдохнуть сами и дать отдых лошадям. Ивашка невольно вспомнил, как сползала с лошади Анриэтта после первого дня в седле. Сам он с отвычки был немногим лучше.
Вспомнил Анриэтту и Петруха. Каждый конский шаг приближал его к Парижу, а в Париже – она, если только ее нелегкая еще куда-то не понесла. Сказала, будет ходить в театры. Что такое театр, Петруха представлял смутно. Думал, вроде ватаги скоморохов. Когда государь, смолоду пылая жаром благочестия, ополчился на скоморохов, ватаги подались на север, и Петруха видел в Архангельске эту потеху.
Чем ближе был Париж, тем мрачнее делался Шумилов. Ивашка его понимал – сперва, в восторге погони, он даже улыбался, а теперь задумался, как в огромном и чужом городе искать этого самого Водемона.
Вскоре обнаружилась еще одна беда.
Польские паны были очень чувствительны в вопросах чести, чуть что, хватались за рукоять карабели. Несколько раз московиты видели поединки, но им как-то так везло, что поединки завершались вмешательством других панов, после чего бойцы падали друг другу в объятия, могли и разрыдаться. Наконец в Камбрэ Ивашка и Петруха, прогуливаясь, чтобы после езды ноги размять, увидели французскую дуэль.
Бойцы наскакивали друг на дружку мелкими быстрыми шагами, при этом страшно топотали, а уследить за движениями вертких клинков не было никакой возможности. Вдруг один вскинул руку со шпагой, выпрямился и медленно опустился наземь. Второй опустил клинок и уставился на недвижное тело даже с некоторым любопытством. Потом он воткнул кончик шпаги в землю, выдернул и побежал, широко расставляя ноги в приспущенных ботфортах.
– Убил, что ли? – изумленно спросил Ивашка. Он не понимал: вот только что оба кавалера мирно беседовали, один даже улыбался, и вдруг – шпажный бой, стремительный и беспощадный.
– Бес его знает, – ответил Петруха, тоже сильно озадаченный смертоубийством. – Пошли отсюда, а то еще на нас подумают.
– Может, жив?
– Пошли, пошли, не наше собачье дело.
Ивашка понимал: при том задании, которое им велено исполнить, совершенно незачем попадать в острог по подозрению в убийстве. Окажись он свидетелем в Москве, бежал бы без оглядки, потому что незачем делать подарки Земскому приказу: обрадовавшись, что сцапали человека возле трупа, ярыжки и подьячие не станут искать подлинного душегуба. Но тут, поди, Европа, должен быть порядок… Должен-то должен, а Петруха прав.
Несколько минут спустя обоих осенила одна и та же мысль: а если сами влипнут в такую беду? Подойдет дворянин со шпажонкой на боку, спросит, как пройти в такой-то переулок, правильного ответа не получит – и выдернет клинок из ножен. А он так шустро клинком мельтешит – и ахнуть не успеешь, как грешная душа уже несется без покаяния к вельзевулам и сатанаилам. Как же быть-то?
