Театр, который построил для себя кардинал Ришелье, был не так велик, как театры Марэ и знаменитый Бургундский отель. Марэ разместился в бывшем зале для игры в мяч, там помещалось около тысячи зрителей. Но и театр покойного кардинала имел все, что необходимо для спектаклей: ложи для знатных господ, передние и боковые, в каждой – по три кресла, внизу – партер со скамьями и стульями, за партером – еще место, где публика могла стоять. На галерее, куда неожиданно для себя забрался Петруха, не было скамеек, все время представления следовало не просто стоять, а еще и пихаться локтями, иначе ничего через головы не увидишь. Петруха, которого ни силой, ни ловкостью Бог не обидел, занял хорошее место и оттуда смотрел, как заполняются ложи.
Зрение у него было не хуже, чем у орлана-белохвоста, златоглазого красавца, который, паря над морем, за версту видит играющую рыбешку. Но дамы, занявшие места в ложах, были все на одно лицо – с одинаково низко вырезанными платьями, с одинаковыми белокурыми локонами вдоль щек, нарумянены, бес бы их побрал, тоже одинаково!
Он надеялся, что сердце подскажет ускорившимся стуком: вот, вот она! Но сердце билось ровно.
Зал почти заполнился, но несколько лож оставались пустыми. Петруха глядел на них с надеждой: а вдруг!..
В это самое время Анриэтта ехала по набережной мимо Лувра в великолепном экипаже. Рядом с ней сидела кузина, Франсуаза де Тонне-Шарант. Родство, впрочем, было весьма отдаленным, но их матери считались кузинами, так что дочери переняли это обращение. Девушка была фрейлиной герцогини Орлеанской, а герцогиня приняла появившуюся в Париже Анриэтту как лучшую родственницу: Анриэтта была крестной дочерью ее матери, ныне – снова королевы Англии, к тому же герцогиня знала, что в самое трудное время Анриэтта, тогда уже леди Тревельян, помогала изгнанной английской королеве деньгами.
Напротив сидели кавалеры – Адриен-Блез де Талейран, принц де Шале, и Луи де ла Тремуйль, сын герцога де Нуармутье. Франсуаза, которой было уже двадцать два года, сильно им увлеклась и хотела стать его женой, Луи де ла Тремуйль тоже порядком увлекся кудрявой золотоволосой девушкой, живой и насмешливой. Анриэтта покровительствовала влюбленным, это ее развлекало. Что же касается де Талейрана, он ухаживал за Анриэттой так, как человеку в годах, а ему было под шестьдесят, надлежит ухаживать за тридцатилетней дамой: с определенной долей иронии, но и с надеждой на благосклонность.
Он мог предложить весьма почтенное имя и возможность вести светский образ жизни. Сам он желал бы получить приданое Анриэтты. Оно образовалось случайно – кроме вдовьей части, которая ей причиталась после смерти мужа, но до восстановления монархии в Англии не могла быть получена, Анриэтта получила наследство от тетки, про которую и думать забыла. Ей казалось, что тетки уже нет на свете, но старушка поселилась в Бретани, сделалась скупа, как Евклион в комедии Плавта, и принялась копить деньги с той страстью, с которой раньше пускалась в похождения. Почему из всех племянников и племянниц она выбрала именно Анриэтту, так и осталось тайной.
– Мы можем поехать в театр, – сказала Анриэтта. – Что у нас сегодня?
– В Пале-Рояль? – спросил де Талейран. – Если с утра была пятница…
– Нет, четверг, – возразила Франсуаза. – Французская труппа играет по воскресеньям, средам и пятницам, а в остальные дни – итальянцы.
– Пятница. Значит, сегодня играет труппа Мольера. Если бы со мной был календарь…
– Четверг! Значит, дают итальянскую комедию! Но я знаю, что мы сделаем! Мы едем в Пале-Рояль и берем ложу! Если на сцене французы – значит, пятница! Если итальянцы – значит, четверг! – решила Франсуаза. – И не надо никакого календаря!
Де Талейран, признавая свое поражение, поцеловал ей руку.
Анриэтта задумалась, покручивая длинный локон. Она, вернувшись в Париж и обнаружив, что почти все дамы причесываются одинаково, велела делать себе прическу, как у Марии Манчини: пышные светлые волосы, разделенные на прямой пробор, взбиты по бокам, справа и слева на грудь спускается по локону. Манчини – брюнетка, у нее эта копна волос выглядит грубовато, но Анриэтта нашла нужное соотношение всех частей прически, и цвет ее волос, малость подправленный отваром ромашки для полоскания, уже воспет в дюжине мадригалов; осталось лишь понять, кому посвящаются стихи – ей или ее приданому.
– Хотел бы я, чтобы сейчас была пятница, – сказал де ла Тремуйль. – Мы бы полюбовались красавицей Бежар.
– Как много значит красота фамилии, – заметил де Талейран. – Арманда Бежар – это даже слишком красиво для буржуазки. Хотя она теперь по мужу Арманда Поклен, и опять нарушена гармония. Поклен – совершенно буржуазная фамилия, но актерка красивее многих наших фрейлин, фамилия не соответствует красоте.
– Она уродилась в отца, – сказала Анриэтта.
– И тут возникает вопрос об отце! – развеселились мужчины. – Ее супруг, придумавший себе прозвище Мольер, хотя на самом деле он Поклен, – кто он ей на самом деле?
