– Перестаньте, господа, – одернула их Анриэтта. Она уже знала модную сплетню: якобы Мольер ухитрился жениться на собственной дочери от актерки Мадлен Бежар. Это вызывало у парижской молодежи особое любопытство, и Арманда Бежар, выступавшая под своей девичьей фамилией, пользовалась большим успехом.
Анриэтта попала в тот мир, куда стремилась, – в мир, где говорили о романах и стихах, где ходили в театры и слушали прекрасную музыку, где придворные учились танцевать, чтобы выступать в балетах вместе со своим молодым королем. Тут и не пахло московской скукой!
Все получилось так, как она хотела. У нее были деньги, был успех, она могла выйти замуж и родить детей, могла выбирать – блистать ли при дворе или стать хозяйкой замка, приглашающей к себе поэтов и художников. Но мужчины, которые домогались ее любви и ее приданого, ей не нравились. А уж в мужчинах она разбиралась.
Те, кто мог бы найти путь к ее сердцу, отважные участники Фронды, постарели, одни женились, другие скончались от давних ран. А те, кто блистал при дворе молодого короля, ей нравились, но не настолько, чтобы затевать с ними любовные интриги. Анриэтта знала, что одиночество ей не грозит, потому была разборчива и даже капризна.
Глядя на де ла Тремуйля, она подумала: он ведь чем-то похож на московита, то ли Пьера, то ли Петера, с которым она целовалась у дверцы дорожной кареты. Но у того взгляд более открытый, без лукавого прищура, и движения не вышколенные, не такие, которые вбил в душу и плоть учитель танцев.
Она бы сейчас охотно встретилась с московитами. Она бы даже хмурому Шумилову была рада!
– Едем в театр, господа, – сказала она. – Что бы там ни было – едем в Пале-Рояль!
Воин Афанасьевич, добывая деньги шахматной игрой, еще мог собой гордиться: он пустил в ход ум и сообразительность, он получает награду за свои способности. Уроки латыни тоже способствовали гордости.
Но то, чего потребовал Жан-Луи де Водемон, не лезло ни в какие ворота.
Да, он собирался в Париж, но по дороге в Париж решил остановиться в Антверпене. Оставив московитов на постоялом дворе, он куда-то ушел, пропадал целый день, вернулся очень поздно и сказал:
– Нам улыбнулась Фортуна!
О Фортуне у московитов было темное понятие, и повар объяснил по-простому: удалось наняться в богатый дом.
– Я сказал, что со мной приехали два помощника, два моих лучших ученика, что повар без учеников – пустое место, и, знаете, друзья мои, ко мне уже было совсем иное отношение! Нам дают две комнаты – для меня и для вас, нам кладут хорошее жалованье! Что вы так на меня смотрите? Конечно, если у вас полные кошельки золота и пальцы в бриллиантовых перстнях, вы можете отказаться…
Сперва Воин Афанасьевич был просто ошарашен. Он и дома-то заглядывал на поварню очень редко. Васька – тот просто стоял, разинув рот. Но Жан-Луи де Водемон имел совершенно сатанинскую способность внушать людям свои мысли. На следующее утро воеводский сын и Васька поплелись с ним на рынок закупать продовольствие. А через час стояли, сгорбившись, у кухонного стола и под наблюдением Жана-Луи де Водемона резали морковку правильной соломкой. Сам он расхаживал по кухне в белом фартуке и держал речь.
– Они – дикари! – проповедовал повар. – Дай им волю, они поставят на стол бадью своего хютспота, и ничего более, а что это такое? Это простейшее мясное блюдо, все достоинство которого – в применении имбиря! Его состряпает любой недоумок! Мелко нарубить говядину или баранину, кинуть в котел вместе с капустой, шпинатом, даже горохом! Туда же – сливы! Боже мой, есть ли у них блюдо, куда они не кладут слив? Сливы, пропитанные уксусом, господа… И все это варить, варить, варить! С неимоверным количеством жира и имбиря! В просвещенной Европе этого бы и свиньям не дали! Или это ужасное «олиподриго»! Знаете, что это? В котел кидают все, что нашлось в кладовой и в погребе, все, что смогли купить на рынке. Есть свиная голова – туда ее! Есть свиная нога – туда ее! Вчерашний каплун, прошлогодние сосиски, артишоки, протухшая баранина – все туда! Побольше пряностей – и варить, варить, варить! Пока в печи не кончатся дрова!.. Боже мой, что вы натворили?!
Повар решительно смахнул нарезанную Воином Афанасьевичем морковную соломку на пол.
– Вот еще морковь! Режьте! Кусочки должны быть совершенно одинаковы! Я должен показать этим антверпенским бюргерам, что такое настоящая кухня!
Еще несколько дней на кухне – и Воин Афанасьевич впал в какое-то отупение. Он не мог понять, как вышло, что они с Васькой Чертковым поверили Жану-Луи де Водемону и стали его прислужниками. Обещание Парижа вскружило им головы – это верно, только при чем тут нарезанная соломкой морковь, плохо очищенная от пленок говяжья печень и чересчур подрумяненный лук? Повар на прямо поставленный вопрос ответил примерно так: нужны деньги на дорогу, у него денег нет, через месяц будет жалованье, а если господам угодно идти в Париж пешком, так он задерживать не станет.
