Она достала и быстро протянула Петрухе крошечную золотую коробочку. Это была мушечница – в ней лежали приготовленные мушки из черного бархата и черной тафты, уже приклеенные к пластырям, чтобы сразу можно было прилепить на лицо. Эта мода прижилась, пока Анриэтту носила нелегкая по Лифляндии и Московии. Приходилось подчиниться – дама без двух-трех черных пятнышек на лице казалась нелепой и скучной.
– Продай, – велела Анриэтта. – Это вам всем.
И велела кучеру ехать дальше.
– Кто это был? – спросила Франсуаза.
– Давний знакомец. Дворянин из Курляндии.
– Дикарь! Звать даму по имени!
– Они там все такие, – объяснила Анриэтта.
– Как можно жить в таком государстве?!
Анриэтта развела руками – так уж вышло, сама удивляюсь.
Господин де Талейран решил, что приглашение на чашку шоколада – тайная просьба остаться на ночь. Его не сразу удалось выставить. А юную пару Анриэтта отправила в своей карете – пусть детки нацелуются вдоволь. Франсуаза ей нравилась – девушка была непосредственна, остроумна и очень хороша собой; ее, надо полагать, ждало прекрасное будущее при дворе, не век же ей служить фрейлиной герцогини Орлеанской…
Оставшись одна, Анриэтта надела платье попроще и более закрытое. Смущать московитов белыми плечами она не хотела. Кроме того, она отлепила мушки – этот каприз моды их бы сильно озадачил. Даже если на лице всего три мушки, как полагается приличной женщине; а вот восемнадцать, как у дорогих шлюх, московитов до смерти бы испугали, им первое, что пришло бы в головы, – женщина подцепила заразную хворь. Наконец Анриэтта вызвала привратника и велела отказывать всем, кроме господ, которые одеты, скорее всего, очень скромно, говорят по-французски не слишком хорошо, а также не знают прозвания хозяйки дома.
Московиты, как она и думала, явились втроем.
С Ивашкой Анриэтта обнялась и расцеловалась, как с родственником. Петруха насупился, но целоваться с ним при всех она не собиралась. А Шумилов просто пожелал доброго вечера с таким видом, будто у него вторые сутки болит брюхо.
– Как вы сюда попали? – первым делом спросила Анриэтта. И московиты, немного смущаясь, рассказали о своей погоне за Ординым-Нащокиным-младшим.
Шумилову очень не хотелось признавать поражение, Петрухе – тоже. А Ивашка был попроще, да и отношения с Анриэттой у него сложились чуть ли не родственные.
– Где-то мы его, подлеца, упустили, – сказал Ивашка. – Думали, он в Париже. Может, и впрямь в Париже, да как его тут искать?
– То есть потеряли между Утрехтом и Парижем? – весело уточнила Анриэтта. – Как у вас, русских, говорится: – проще найти иголку в стоге сена?
– Это не смешно, – выпалил Шумилов. – Он связался с ворами и негодяями. По мне, так хорошо бы, если бы его при дележке хабара порешили.
Последние слова он произнес по-русски, но Анриэтта почти все поняла.
– Что такое «хабар»? – спросила она.
– Это награбленное.
– Если схватят и начнут допытываться, кто таков, он сперва будет врать, потом скажет правду, – вмешался Петруха.
– Но где он нашел этих воров и негодяев?!
Узнав про повара Жана-Луи де Водемона, Анриэтта задумалась.
– Фамилию он взял фальшивую, это ясно. Говорите, повар?..
– В Утрехте его считают хорошим поваром, – сказал Ивашка. – Да там французов привечают, потому что самим стряпать лень. Горячее варят раз в неделю, потом разогревают. Такие они, эти голландцы. Им коли малость получше сухой корки, так уж и лакомство, так уж и французская стряпня! Хлеб пекут – ком глины на дороге возьми, обомни и то вкуснее!
– Знаю я, какой там хлеб… Ну, кажется, есть один человек, который может подсказать, где искать вашего повара. Я могу его навестить, но не хочу идти одна, там место опасное.
– Пойдем вместе, – сразу ответил Шумилов. И сам удивился: отчего ему вдруг приятно видеть страх Анриэтты?
Человек, к которому она решила повести своих московитов, был не простой. Несколько лет назад он выполнял такие поручения кардинала Мазарини, что сам чудом остался жив. Дениза и Анриэтта дважды получали его в помощники – и оба раза он умудрялся купить услуги таких головорезов, по которым виселица плачет. Теперь, когда кардинала не стало, а человеку тому исполнилось семьдесят, он жил на покое – хотя от него всего можно было ожидать.
Его подлинного имени Анриэтта, понятное дело, не знала, а обращалась к нему так, как велел кардинал: господин Бюсси.
