– Мусью де Берни? - спросил он, хотя и так было ясно. - Не обессудь, мусью, сам напросился. Клаварош, ты кстати тут оказался. Карл Иванович, Ваня, поедете со мной в экипаже, и мусью туда же. Прочие, хватайте извозчика. Или, коли угодно, на запятки.
Де Берни вдруг заговорил, и весьма возмущенно.
– Штанов, что ли, просит? - догадался Архаров. Сашины вечерние уроки, очевидно, застряли в голове.
– Именно так, ваша милость, и еще желает получить туфли, - подтвердил Клаварош.
– Скажи ему - туфли получит не раньше, чем расскажет нам всю правду. А пока пусть ходит босиком. Вон, в такую жару пол-Москвы босиком гуляет.
Клаварош перевел, выслушал ответ и повернулся к Архарову несколько смущенный.
– Я понял - варварами нас честит. Ну так и перетолкуй ему - с кем поведешься, от того и наберешься. Вольно ж ему было в Россию к варварам ехать! Карл Иванович, поезжай с молодцами на извозчике, а Клаварош - в экипаже.
За такими беседами с плененным французом как-то незаметно докатили до полицейской конторы.
Ваня Носатый сидел напротив Архарова, придерживая узника. Он прекрасно понимал: обер-полицмейстер знает его нелюбовь к гуляниям, потому и взял в карету. Не то чтоб Ваня действительно стыдился изуродованного лица - он как-то в нескольких словах обрисовал Архарову, за что был наказан, и тот согласился, что за дело, по справедливости, - а ему было неприятно, когда люди таращатся на хорошо одетого детину без ноздрей. Кабы он был в лохмотьях - иное дело, Москва и не такие рожи видала.
В конторе пленника отвели в архаровский кабинет и усадили на стул. За спинкой стула встали Ваня Носатый и Захар Иванов. Сам Архаров, отметив самостоятельное поведение Вани, но не возражая, сел за свой стол, обитый красным сукном, уперся в него локтями, прпстроил подбородок на сжатых кулаках и некоторое время изучал недовольное лицо француза.
– Черт с тобой, - вдруг заявил он. - Одевать тебя не стану, сам разденусь. И будем толковать на равных. Ваня, Иванов! Разматывайте его! Клаварош, подсоби-ка мне!
Вскоре он сидел напротив своей добычи одетый примерно так же - разве что француз был в широкой рубахе, без штанов и босиком, а Архаров - в рубахе, портках и белых чулках.
– Скидывай кафтан, Клаварош, - велел он. - Испечешься заживо, а нам и невдомек, по какому обряду тебя отпевать.
После чего задумался, припоминая все то, что рассказывали ему о французах господин Захаров и князь Волконский.
Заодно решил сегодня же послать кого-нибудь к Захарову, и коли старик жив - хоть доброе слово ему передать. А коли умер - надобно узнать о похоронах. Есть, право, некий смысл в том, чтобы помирать жарким летним утром - не будет впереди мучительного дня, а солнце, наполняющее комнату, веселым своим светом внушает надежду - вот сейчас душа и воспарит, опираясь на лучи, в радостную высь, и будет ей там прощение и блаженство…
Молчание затянулось - никто не смел нарушать обер-полицмейстерских размышлений.
– Растолкуй ему, что коли он доподлинно де Берни, то ему грозит сибирская каторга за то, что шпионил в пользу своего короля, - сказал наконец Архаров.
Клаварош исправно перевел. Француз что-то заносчиво ответил.
– Мусью?
– Он полагает, будто российские власти не имеют права…
– Не имеют?! - Архаров нехорошо засмеялся. - Захар, спустись-ка к Шварцу, глянь, чем он там занимается.
– Будет исполнено, ваша милость! - браво отвечал полицейский и выскочил из кабинета.
– Мусью, ты пока помолчи, - велел Архаров Клаварошу. - Переводить не надобно.
– Я подданный Франции, - сказал де Берни по-русски.
– Знаем, слыхивали. Помолчи и ты, сделай милость.
Архаров уставился на бумаги, как если бы старательно их изучал.
Клаварош в изысканной позе прислонился к стенке. Де Берни сделал ему какой-то вопрос, ответа не получил и несколько забеспокоился.
Наконец явился Иванов.
– Ну что он?
– Кнутобойничать изволит, ваша милость. У него там те три дуралея, что тело в колодец спустили, так все друг на дружку валят.
– Прелестно. Иванов, возьми-ка ты этого господина за шиворот и отведи в нижний подвал. Усади там на лавочку, пусть полюбуется. Да еще Вакуле подмигни…
Монах-расстрига, которого Шварц подобрал в незапямятные времена и приставил к новому ремеслу, любил пошутить. Шутки были как раз таковы, как требуются ворам, насильникам, грабителям и прочим злодеям: Вакула подходил к ним с нахмуренной образиной, поворачивал и так, и сяк, мерил кнутовищем вдоль и поперек, подбирал веревки какой-то загадочной длины. На человека, еще не испытавшего прелестей нижнего подвала, все сии выкрутасы действовали весьма отрезвляюще и вразумляюще.
Захар Иванов ловко ухватил француза указанным образом и поволок из кабинета.
Архаров и Клаварош остались вдвоем.
– Что скажешь, мусью?
– Должно иметь действие.
– Полагаешь, ранее надобно было его брать.
– Нет, ваша милость. Следовало убедиться, что он имеет сношения… или же не имеет сношений…
– Будет тебе меня утешать, мусью.
