Очевидно, тот и впрямь был простым человеком - в отличие от всех бывших кучеров и лакеев, беглых каторжников и прочего сброда, что ринулись в Россию и сделались домашними учителями, он действительно чему-то учился, умел преподать и грамматику, и даже геометрию. Все, чего он желал, - это исполнять свои обязанности, честно заработать деньги и вернуться домой. Он пожелал денег, не более, да еще и небольших денег…
– Нет, не врет, - глядя на пленника, задумчиво произнес Архаров. - То есть, он бродил вокруг Гранатного двора, сам не ведая для чего. А записки не сохранились?
Француз стал радосто что-то выкрикивать, так что Клаварош его даже одернул.
– Говорит - сохранились.
– Ну, стало быть, их сегодня же изымут. Мусью, сядь с ним и со Щербачевым, все запиши - что за человек к нему являлся, сколько денег платил, как часто он из дому в окошки лазил. И ведь не побоялся, с его-то сложением. Спроси его - как это он не побоялся?
Господин Дюбуа объяснил это просто. Кто-то был послан в дом вдовы Огарковой, сошелся с ее прислугой и, забравшись во второе жилье, приколотил к стене у окна палки, чтоб за них держаться. Теперь по крыше сарая могла бы спуститься и сама шестидесятилетняя вдова.
– Прелестно, - сказал на это Архаров. - А теперь, коли хочешь, чтобы тебе выдали штаны, вспоминай, как выглядел тот господин, что подбил тебя изобразить кавалера де Берни.
Речь Дюбуа была короче, чем хотелось бы Архарову.
– Тот господин из Прованса, - перевел Клаварош. - Образцовый провансалец.
– Что сие значит?
– Волосы черные, курчавые, тело… тело… с волосами… мохнатое…
– Волосатое, - поправил Ваня.
– Телосложением каков?
Оказалось, что телосложение отсутствует - Дюбуа сравнил своего соблазнителя с тростью. Что же касается роста, он уверенно указал на Клавароша. И без подсказки отметил голос - довольно высокий, пронзительный, даже иногда скрипучий.
– Иванов, ступай вниз, возьми в Шварцевом чулане какие-нибудь штаны, - велел Архаров. - Клаварош, переведи: пусть он в любую минуту будет готов опознать того мазурика. Немного погодя мы его отвезем обратно в Скатертный. Макарку к нему приставим, чтобы ни с кем не мог иметь сношений. Переведи - коли попытается кому послать записку, спознается с Вакулой. А то у нас еще Кондратий Барыгин есть - тоже ремни из спины славно нарезает…
Клаварош перевел и, видать, чего-то добавил от себя.
Дюбуа заговорил весьма буйно - клялся в своей благонадежности. Тут в дверь постучали, она приоткрылась, явилось лицо Тимофея.
– Ваша милость, я из Сретенской обители. Инока привез.
– Прелестно. Мусью, отведи пока соплеменника в конуру, где короба со старыми делами стоят. Может, он еще сегодня пригодится.
Архаров ощущал необычную радость - он успешно шел по следу! Все сдвинулось с мертвой точки, все ожило - силуэт врага стал обретать объем и плоть. Некто, похожий на Клавароша, бегал по Москве в полицейском мундире, подкупал дурака-учителя, плел интриги вокруг блудного золотого художества. Но Архаров уже держал в руке несколько ниточек, ведущих к этому человеку.
Одна из них была Марфа.
Когда в кабинети ввели старенького инока, отца Авраама, обер-полицмейстер распорядился послать Скеса в Зарядье - раз уж он начал сей розыск, он пускай и заканчивает. И приказал привести со двора Марью Легобытову с Епишкой, Тимофеевым сыном.
Когда все трое оказались перед ним, Архаров держал такую речь:
– Все вы видели некого мазурика. Вы, честный отче, присутствовали при том, как он беседовал с неким немцем, что повадился ездить в вашу обитель да и едва всех вас не погубил. Ты, Марья, вспоминай, как вышло, что к тебе дети попали, покамест я добрый. А ты, Епишка, слушай меня. Некий человек приходил к вам ночью, когда вы с мамкой в заброшенном домишке вздумали ночевать. Он вас всех троих куда-то повел. Потом вас кто-то к тетка Марье свел. Подумай хорошенько - один ли это был человек, или же разные люди. И все приметы, какие вы вспомните, сведем воедино.
– Я уж думал, - признался парнишка. - Их двое было. Ночью - я не разобрал, а днем - похож на нашего пономаря Кондрата.
Сейчас он чувствовал себя смелее и увереннее, чем во время их первого с Архаровым знаомства. И голос был бодрее, звонче, и взгляд - увереннее. Очевидно, Тимофей сумел разумно поговорить с сыном и внушить ему, что господин обер-полицместер в обиду не даст.
– Каков из себя был первый?
– Да не разглядеть же было… ваша милость! - выпалил Епишка, довольный, что вспомнил правильное обращение. - Он ведь ночью к нам приходил. Ругался - мы, сказывал, не туда забрались, ему только всякой шантрапы недоставало, вон гнал, говорил - ищите другого места.
Это было что-то совсем новенькое.
– То бишь, вы с мамкой забрались в брошенный домишко, а он туда пришел и стал ругаться, что-де вы чужое место заняли?
– Да, ваша милость, ругался по-всякому, а потом перестал.
– Что ж мамка ваша ему такого сказала, что перестал?
– Сказала, что мы пришли батю искать, что батя-де у нас в остроге, Тимофея-де Арсеньева она женка.
– И он ругаться не стал?
